Пользовательский поиск

Книга Критикон. Содержание - Кризис II. Болото пороков

Кол-во голосов: 0

И смешно и грустно было смотреть, как прибывали в эти края прежние щеголи да красавчики, Нарциссы и Адонисы, – теперь они не могли на себя смотреть без ужаса. А былые Флоры и Елены, даже сама Венера, – каково было увидеть их, облысевших и беззубых! Подобно тому, как грубая мужицкая рука, вооружась подлым топором, обрушивается на самое пышное, самое тенистое дерево, дивное украшение луга, радость года, нарядную игрушку весны и обрубает крепкие ветви, отсекает зеленые побеги, сшибает свежие отростки и швыряет все наземь, так что остается один никчемный ствол, пугало для цветов, жуткий скелет средь луга, – так и Время, взвалив лет бремя, как тиран беспощадный, ломает, мнет, гнет красавицу из красавиц, сушит розы щек, губит гвоздики губ, сминает жасмин чела, крошит жемчуг зубов, это ожерелье улыбчивой Авроры, срывает пышную крону, волос корону, сбивает пыл, подсекает задор, рубит изящество, губит прелесть, все идет прахом.

По поводу некоего вельможи возникло сомнение, действительно ли он стар, – годков много, да мозгов мало, – и пришли к выводу, что еще зелен. Но Старость изрекла:

– Он из породы диких фиговых пальм, плоды на них никогда не созревают, показывая благоразумию фигу.

Какой-то лысый и другой, седой, заявляли, что еще молоды.

– Вот что значит торопиться жить, – отвечали им, – кто слишком рано предается утехам юности, тот рано старится. Беспутные проказы молодости приводят к проказе старости.

– Почему-то из столицы совсем не прибывают седые? – удивлялся Андренио.

На это ему ответил в двух словах и в одном стихе Марциал:

– Кто ночью лебедем был, днем вороном стал [533].

Некто, хромая, уверял, что это не от подагры, не от ревматизма, – просто, мол, споткнулся. Ему со смехом сказали:

– Гляди, впредь не спотыкайся, каждая такая спотычка, пусть не свалит, к могиле приблизит.

Без брани и издевок встретили человека, что был в летах, но не в сединах; узнали его секрет – от седин он избавился тем, что избавлялся от забот. Ему разрешили пользоваться привилегиями старика и преимуществами молодого, а Старость заметила:

– Умеющий жить пусть живет.

Пришел другой – лет мало, седин много; осмотрев, нашли, что они какого-то странного – не то зеленого, не то желтого – цвета.

– Эти седины не сами у него появились, – заметил кто-то, – его в седину вогнали. Ты, братец, наверно, вырос в монашеском приюте (не скажу, уюте), где вгонят в седину и новорожденного.

Одну женщину назвали бабушкой, и она в ярости вскричала:

– Я внучка, даже правнучка!

И едкий Марциал, который опять был тут, сказал:

– Коль числом бы волос года считали,

То Лигейя была б всего трехлеткой [534].

Другая уверяла, что золото кудрей на серебре корней было ее собственное. Никто ей не верил, но за нее галантно вступился тот же поэт:

– Да, что купила, считать можешь по праву своим [535].

Нестерпимые пытки сопровождались жалостными стонами. Обжоры и пьяницы не могли теперь и капли проглотить, а их заставляли пить с холста [536], грызть землю – мало кто из чревоугодников доживает до старости. Муки были ужасные, лица от слез покрывались солью, бедняги, пытаемые Старостью, ходили удрученные, скрюченные и хромые, беззубые, полуслепые, но, как на крестьян, на них налагали все новые повинности. Вот страшные стражники принялись за еще не вполне зрелого Андренио. Его схватили. Однако прежде, чем рассказать, что он испытал и как его пытали, взглянем на Критило, который, войдя в дверь почестей, достиг высшего почета. Опыт и Авторитет ввели его в амфитеатр, весьма древний и обширный, ибо собрались там древние старцы и мужи ума обширного. На царственном троне восседала почтенная матрона, во всем величава. Лик не страшен, а ясен, не тревожен, а покоен, глава серебром увенчана, как подобает королеве возрастов. Владычица жаловала своих придворных великими милостями и привилегиями. В это время она воздавала почести государственному мужу, согбенному под бременем лет и мудрости, – все оказывали ему знаки уважения. Критило спросил у своего спутника, у Януса, – тот не покидал его ни на миг, – кто сей муж, снискавший всеобщее почтение.

– Это, – отвечал Янус, – политический Атлант.

– А как ты полагаешь, отчего он так согнулся?

– Оттого, что держит на своих плечах весь мир.

– Возможно ли, – удивился Критило, – ведь он сам еле держится?

– Знай, что мужи государственные чем старее, тем крепче; больше лет – больше сил, куда до них молодым, и дело провалят и сами свалятся.

Увидали другого – тот, коснувшись своим посохом горы трудностей, опрокинул ее, как рычагом, хотя до него молодые и сильные с места стронуть не могли.

– Видишь, – молвил Янус, – какие дела вершит искусство умудренного годами старца. А вон того, видишь? Огромное сооружение, из многих корон сложенное, готово было рухнуть, но явился он, подпер ветхим своим посохом, и вот – уверенно и надежно поддерживает. А у того, на которого ты сейчас смотришь, дрожат руки, зато перед ним дрожат армии во всеоружии. Так и сказал дону Фелипе де Сильва [537] трубач-француз: «Мой командир, маршал де Ламот, опасается не ваших скованных подагрою ног, но вашей не знающей оков головы»

– Как скрючены пальцы у того, кого зовут Старым королем! [538]

– Поверишь ли, он ими удерживает два света – Старый и Новый.

– А вон тот слепой арагонский венценосец [539], ох, и здорово машет он дубинкой, круша мечи и копья бунтовщиков!

В этот миг направились к выходу шестеро седовласых мужей – чем гора выше, тем снегу на ней больше! Критило объяснили, что Старость посылает в королевский ареопаг их да еще четверых – на подмогу государю, что вступает на трон молодым, – безбородому нужны советники седовласые.

Критило и его спутник встретили там зрящих во мраке и непроницаемых в замыслах – величайшая ясность ума в сочетании с глубиной.

– Погляди, – молвил Янус, – на того, полуслепого: с одного взгляда узрит больше многих молодых, хвастающих острым зрением. Знай, по мере того, как пять чувств притупляются, ум обостряется; сердце у старцев бесстрастное и суждение безошибочное. А тот, что сидит, стоять не в силах, – он в один миг полмира обходит; говорят даже, будто мир у него под пятой и он посохом своим крутит-вертит мир как хочет; когда миром правят старики, их длань чувствуют все. А этот, задыхающийся и косноязычный, одним словечком выскажет больше, чем иные сотней слов. Не прогляди и того, одолеваемого недугами, – во всем теле здорового местечка нет, зато мозги невредимы, суждение здраво. Ноги слабы, а ступают уверенно; сами хромы, а кому хочешь подножку поставят. Из чахлой груди сих сенаторов не чахоточная мокрота извергается, но лишь те тайны, что уже цены не имеют.

– Очень странно мне, – сказал Критило, – что здесь не видно и не слышно черни.

– Неужто ты не понимаешь, – сказал Янус, – что среди этих старцев ее быть не может, невежеству тут нет места. Они много знают – много видали и читали.

– Как медленно двигается вон тот!

– Зато быстро восстанавливает в старости все, что растранжирил в юности.

– А как важно беседуют те старцы, что сидят на скамье Сида! Каждое их слово – оракул!

– Да, слушать их – счастье, а для молодежи поучение и наслаждение.

– Блаженное спокойствие! – восхищался Критило.

– Здесь общаются, – молвил Янус, – сдержанность, степенность и зрелость с благоразумием, серьезностью и прямодушием. Здесь не услышишь легковесных суждений, тем паче дерзостей или похвальбы, не гремит музыка, ни обычная, ни военная, – она запрещена Благоразумием и Покоем.

вернуться

533

Марциал. Эпиграммы, III, 43.

вернуться

534

Марциал. Эпиграммы, XII, 7.

вернуться

535

Марциал. Эпиграммы, II, 20.

вернуться

536

Пытка, при которой пытаемому вливали в рот большое количество воды через холст.

вернуться

537

Фелипе де Сильва – командующий испанской армией в Каталонии в 1643 – 1644 гг. Лично участвовал в сражениях, несмотря на пожилой возраст и подагру, и был убит в бою

вернуться

538

Так звали Карла V.

вернуться

539

Хуан II Арагонский (1458 – 1479), отец Фердинанда V, в старости, ослепнув, вынужден был сражаться против восставших своих подданных и французского короля Людовика XI из-за графства Руссильон.

94
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru