Пользовательский поиск

Книга Чаттертон. Содержание - 8

Кол-во голосов: 0

И воть моя Матушка, языкъ имевшая столь длинный, что при разговоре запросто могла бы ловить имъ летнихъ жуковъ, не замедлила разпространить по всему Городу сiю Весть – сиречь, что ея дорогой и ученейшiй Сынокъ нашелъ во стенахъ Церкви некiя старинныя Бумаги, каковыя окажутся не токмо любопытны, но и ценны (какъ изволила она выразиться) для любезныхъ Горожанъ Бристольскихъ. И въ скоромъ времени я уже явилъ тому доказательства, подделавъ для мастера Бейкера, мастера Кэткотта, мистриссъ Хиггинсъ, и иже съ ними, различные Памятники, кои превозносили Добродетели ихъ Бристольскихъ предковъ. А когда те вопрошали: «Какъ же ты напалъ на сiе?» я отвечалъ: «Сiе подлинное свидетельство, писанное на древнемъ Пергаменномъ Свитке и обретенное въ Сундукахъ, что въ церкви Св. Марiи Редклиффской. Можете спросить у служителя, мистера Кроу, который и провелъ меня туда». И столь пылкой была ихъ Надежда, столь упрямой ихъ Вера въ то, что они произходятъ отъ благороднаго Корня, а не отъ Свиней и Шлюхъ, коихъ собою напоминали, – что вмале Умы ихъ легко поддались Убежденiю.

Итакъ, въ моемъ Кармане стали позвякивать Монетки, хотя мне по душе были совсемъ иные Звуки. Въ моихъ помыслахъ царила Поэзiя. Я придумалъ себе монаха XV-го века Томаса Роули; я облачилъ его въ Рубище, затмилъ его очи Слепотою и заставилъ его Петь. Я сочинялъ поэмы Эпическiя и стихи Лирическiе, Элегiи и Баллады, Песни и Акростихи – и всё это темъ витiеватымъ вымышленнымъ Стилемъ, каковой вскорости сделался вернейшимъ Слепкомъ моихъ подлинныхъ Чувствованiй, – ибо, какъ я писалъ, рукою Роули, «Окрестъ бо купно бысть», что означаетъ: «Все вещи суть Единаго частицы». Я употребилъ сiе въ иномъ смысле, вместе со следующимъ:

Се, Роули въ черны Дни сiи
Шлетъ Светъ намъ яркiй свой,
И Турготъ[51] съ Чесеромъ живутъ
Въ строке его любой.[52]

Такъ въ каждой Строке мы зримъ Отзвукъ, ибо истиннейшiй Плагiатъ воть истиннейшая Поэзiя.

Сiи старинные Стихи разослалъ я затемъ по разнымъ Журналамъ и въ Лондоне, и въ Бристоле, съ приложенiемъ одинакаго Постъскриптума: «Это Поэма, писанная Томасомъ Роули, Священникомъ, кою обнаружил я в Архиве Церкви Св. Марии Редклиффской; посылаю целикомъ Образчикъ Поэзiи техъ Дней, зело превозходящей наши былыя сужденiя объ оной». И вотъ Древность была вверена моимъ заботамъ, словно слепой пророкъ, ведомый мальчикомъ. Я продавалъ свои Стихи и Книгарямъ, и хотя въ Лондоне меня ждалъ некоторый успехъ, по большей части слава Томаса Роули ходила по Бристолю, и Торговля моими Трудами велась весьма бойкая. Нашелся одинъ книгопродавецъ, заподозрившiй истину, сиречь – что стихи эти моего собственнаго Сочиненiя. То былъ Сэмъ Джойнсонъ, молодой Человекъ, недавно пустившiйся въ Торговлю, который одалживалъ мне Книги и Брошюры задолго до сотворенiя Роули. Онъ зналъ, что я за яркая Искорка, и сколь Душа моя лежитъ къ Учености, но на сей разъ онъ ничего не сказалъ и приобрелъ мои Стихи, не обронивъ ни малейшаго Намека касательно ихъ Произхожденiя. Вы спросите, пожалуй: отчего же не выказалъ ты себя подлиннымъ Авторомъ и темъ не заявилъ о собственной своей Заслуге? Но вы забываете объ изящномъ Городе Бристоле, семъ сущемъ Корабле Дураковъ, где Капитанами – лишь Чинъ да Злато. Мне же, юноше Рода низкаго и Воспитанiя несовершеннаго, грозило лишь хуленiе и небреженiе что бы я самъ ни написалъ. А я – пiитъ прирожденный, каковое званiе стоить выше, нежели Дворянство, и уже въ те Дни я былъ слишкомъ гордъ, чтобы стать Предметомъ низменныхъ Шутокъ и въедливыхъ Придирокъ убогихъ Бристольцевъ.

И такъ вотъ случилось, что дондеже крепко я былъ привязанъ къ этому Умету и Блудилищу, кое стыжусь я называть Роднымъ своимъ городомъ, – все мои Думы начали обращаться къ Лондону, где (какъ думалось мне) мой Генiй сможетъ возсiять яркимъ пламенемъ и поглотить всехъ, кто его узритъ. Я впервые поделился симъ Замысломъ съ Сэмомъ. Джойнсономъ какъ-то утромъ, стоя подле одной изъ его Полокъ, заполненныхъ ужасною современной Писаниною. "Лондонъ – вотъ магнить, влекущiй меня къ себе, – сказалъ я. Здесь же мне не по себе, словно Потаскушке въ Монастыре.

«Ну-ну, – отвечаетъ Сэмъ, глядя мне въ Лицо блестящими своими Очами. Смотри, какъ-бы тебя не притянуло къ Скаламъ».

«А что за Песни распевали Сладкогласыя Сирены, Сэмъ?»

Онъ разсмеялся моимъ Созвучiямъ. «Ужъ не те песни, что ты сочиняешь, Томъ». Онъ смолкъ. «Хотя, по правде, откуда жъ мне-то знать наверняка». Онъ слегка закашлялся, сказавъ, что это отъ Пыли. «Ну-ну, – проговорилъ онъ наконецъ, – въ Лондоне ты хотя бы сможешь работать подъ покровомъ тайны, тебе ведь этого хочется».

«Съ чего бы это вдругъ?» – резкимъ тономъ спросилъ я его.

Но онъ лишь снова одарилъ меня своимъ проницательнымъ Взглядомъ и ничего более не сказалъ.

Когда я разкрылся передъ Матушкой, сообщивъ ей, что намеренъ уехать, она издала тихiй Стонъ и, тяжело осевъ на плетеное Креслице, продавила его. Это разсмешило ее. «Ты, помнится, такъ брыкался у меня въ Утробе, – сказала она мигь погодя. – Я знала, что тебе не терпится пойти своим путемъ. Да только берегись Сифилиса, Томъ. Женщины-то въ Лондоне, говорять, сущiя Потаскушки».

«Значить, оне совсемъ не походятъ на скромныхъ Бристольскихъ Девъ?» Она попыталась улыбнуться въ ответъ, да только приложила Передникъ свой къ Глазамъ, дабы утереть Слезинку.

Более толковать было не о чемъ, и воть, въ первую Апрельскую неделю 1770-го года селъ я въ коляску и покатилъ въ Лондонъ: казалось, съ каждымъ звукомъ Рожка приближался я къ своей Фортуне, а Ветръ, пусть и холодившiй мои Ланиты, согревалъ мое Сердце. Когда въехали мы въ Леденхоллъ и Старое Гетто, я уже почиталъ себя здешнимъ Гражданиномъ и затерялся въ Лабиринте Восхищенiя гораздо ране, нежели выпало мне затеряться въ Лабиринте Улицъ. Въ Холборне у сестры Сэма Джойнсона имелся домъ съ комнатами, отдававшимися внаемъ, и я направилъ туда свои стопы, по указанiю Сэма. Тамъ приветствовали меня съ великою радостiю и препроводили въ крохотную Каморку надъ тремя пролетами Лестницы: отсюда, изъ своего воздушнаго Укрытiя, взиралъ я на Дымоходы и Крыши, грезя о своей скорой Славе.

Но коль скоро взялся я устремить свой Бегъ по кругу большой Поэзiи, то и Скачки выдались не изъ легкихъ; на следующее Утро, когда посетилъ я Присутствiя техъ Журналовъ, въ коихъ печатались мои Сочиненiя, когда былъ я еще простымъ Бристольскимъ мальчишкою, я обнаружилъ, что они более испытываютъ нужду въ Сатирахъ, нежели въ Песняхъ. Разумеется, и ихъ я сочинялъ съ изрядною охотою, ибо я Презреннымъ почитаю техъ, кто не умеетъ писать по Заказу: для Города и Деревни писалъ я политическiя Сатиры противу всехъ Партiй – будь то Виги или Тори, Паписты или Методисты; для Политического Реестра сочинялъ я сущiе Пасквили, каковые принимали они съ удовольствiемъ, хотя и не ведали истинной Силы моего Удара; и, зная самъ, сколь хорошо дается мне Искусство Перевоплощения, взялся я писать для Двора и Города мемуары грустнаго пса (дворянина, преследуемаго Приставами), злодея, заточеннаго въ Ньюгейте, пожилой Вдовицы, тоскующей по Мужчине, и юной Девицы въ самомъ цвету, готовой уже къ тому, чтобъ ея сорвали. И все сiи воспоминанiя разсказалъ я, естественно, собственными ихъ Голосами, словно то были подлинныя Гисторiи. Такъ, оставаясь юнымъ Томасомъ Чаттертономъ для техъ, кто меня встречалъ, я пребывалъ сущимъ Протеемъ для техъ, кто читалъ мои Произведения.

А ныне долженъ я воззвать къ плачущей Музе и прибегнуть къ Элегiи, ибо, говоря вкоротке, мне нечемъ было жить. Слишкомъ скоро довелось мне узнать, что писательство – это сплошной Жеребiй, а Вкусы весьма переменчивы, ибо спустя считанныя недели обнаружилъ я, что мои Роулианскiя сочиненiя ввержены въ презренiе (да и кто бы въ нашъ безумный размалеванный Векъ сталъ искать прибежища въ Прошломъ?), на мои Сатиры взираютъ свысока, а мои Пасквили съ Холодностiю уничтожають. Въ самомъ деле, столькимъ Уколамъ подверглась моя Гордость, и столько Препонъ чинилось моему Продвижение, что немудрено мне было сникнуть и пасть подъ ихъ тяжестiю: по утрамъ я обходилъ Книготорговцевъ и Газетчиковъ, хоть я слишкомъ былъ гордъ, чтобъ Упрашивать ихъ напечатать мои сочиненiя; после, со встревоженными Мыслями, пускался я бродить по Паркамъ и по Пригородамъ, и въ Кармане моемъ для унятiя Глада лежалъ одинъ лишь Баранiй Языкъ; а ввечеру ступалъ я обратно, къ моему Жилью, дабы глазеть тамъ на пустую каминную Решетку. Хозяйка моя, госпожа Ангелъ – сестра Сэма Джойнсона, какъ упоминалъ я выше, – частенько звала меня къ себе на Кухню или въ Гостиную, чтобъ я посиделъ тамъ съ ея домашними и поужиналъ бы; но, признаюсь, человекъ я по натуре самолюбивый и своенравный, и потому никакъ я не могь обнаружить предъ другими своей Нищеты или возпользоваться чужой Милостiю. Заместо того, заострялъ я свое Перо и усаживался писать, питая смутную Надежду, что Поэзiя, можетъ статься, прогонитъ отъ меня все Беды; но то были стихи бедности, сочиненные въ Скудости и Безпокойстве: они не принесли мне ничего, опричь Разходовъ на Чернила. И достигь я толикой Глубины Отчаянiя, что решился я въ Уме на следующее: коль скоро изучилъ я еще мальчикомъ Медицину, читая разныя книги, то вполне могу сделаться помощником Врача въ Плаванiяхъ къ Африке. Но таковыя Странствiя были не для меня: мне предстояло Плаванiе совсемъ инаго рода, ибо въ сей-то Мигъ и заглянулъ ко мне Сэмъ Джойнсонъ (какъ я думаю, призванный сестрою). Я былъ радъ сверхъ меры сызнова повидать его, хотя позаботился ничемъ того не выказать. Онъ окинулъ меня быстрымъ Взглядомъ, столь мне знакомым, и для начала спросилъ, не хочу ли я отведать Шоколатнаго Блюда вместе съ сестрою его, но я съ превеликою Признательностiю отклонилъ сiе приглашенiе. Затемъ онъ предложилъ сходить самъ-другь подкрепиться въ дешевую харчевенку на Шу-Лейнъ; но я вдругорядь отказался, понимая, что онъ видитъ на Лице моем явные знаки Глада или Изможденiя. «Я только что отобедалъ, – сказалъ я, но посижу съ вами, покуда вы будете есть».

вернуться

51

Монах Тургот – другой вымышленный Чаттертоном персонаж, якобы живший в X веке и сочинивший поэму Битва при Гастингсе, которую Роули «перевел» с древнесаксонского подлинника на современный ему язык XV века.

вернуться

52

Now Rowlie ynne tеese mokie Dayes
Sendes owte еys sеynynge Lygеte
and Turgotus and Cеaucer live
inne every line еee writes,

заключительные строки из ответа Джона Лидгейта, якобы написанного Томасу Роули в ответ на его послание Песнь к Элле (Songe to AElla).

Джон Лидгейт (ок.1370-ок.1451) – лондонский священник и поэт – мог послужить прототипом для самого Роули; Элла – крупный английский феодал, владелец Бристольского замка, многократно побеждавший датчан в начале X века.

26
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru