Пользовательский поиск

Книга Синеокая Тиверь. Содержание - V

Кол-во голосов: 0

– Узнай.

– А вот и узнаю. Отгадай загадку, – снова обратился он к Миловидке. – Бежит озорник, во рту корешок; голодный – не съест, сытый – не…

– Х-ха, загадка! Да это твой гнедой с удилами во рту.

Божейко снова теребит шапку – нахлобучивает ее чуть ли не на глаза и, усмехаясь, поглядывает на дивчину весело и еще веселей говорит:

– А вот этой уже не отгадаешь: пришел гость да и сел на помост, распустил коней по всей низине.

Девушка задумалась: отец ее обернулся, хотел шепнуть, но Божейко успел заметить это и загорланил:

– Э, нет, любезный хозяин, так нельзя. Пусть Миловидка сама отгадает.

– И отгадала! – крикнула Миловидка удовлетворенно. – Пришла ночь и высеяла звезды.

– Тебе подсказали.

– И вовсе нет.

– Ну, если нет, слушай дальше. Есть три родные брата: один ест – не наестся, другой пьет – не напьется, третий гуляет – не нагуляется.

Он знал их множество, все загадывал и загадывал. Миловида не всегда отгадывала. Тогда в разговор вмешивалась мать. Или старалась подсказать дочери, или посмеивалась над ней: ой, какая же несообразительная у нас дочка! И удивительно – подсказывали, возражал: не годится, пусть сама, а подтрунивали – защищал. Это было для нее милее всего. Так и отец Ярослав, когда подсмеивается, слов не выбирает, такое иногда скажет, хоть сквозь землю провались. И Божейко из тех, кто за словом в карман не полезет. Бросит его, словно хворост в огонь, – и насмешек как не бывало.

За шутками и разговорами не замечали, как стелется дорога верста за верстой. Зато зима кажется Миловидке такой долгой, будто никогда ей не будет конца. Почему так? Ведь не в первый же раз зимует в этой халупе, под этой крышей?

Только хотела надеть башмаки и выйти за ворота, а тут отец на пороге:

– Куда это ты, Миловидка?

– Да так… к Добромире.

– Так ли? – почему-то не поверил он.

– Будто я неправду когда говорила.

– Когда-то, может, и не говорила, а сейчас не уверен. Не к тому ли парню из Солнцепекской веси спешишь?

– Ой! – вырвалось у нее.

– То-то же! Стоит вон у леса, потому и говорю.

Наверное, вспыхнула вся. Чувствовала, как горят уши, лицо и, чтобы отец не подумал, что она в самом деле спешит к нему, стала раздеваться.

– Ну зачем же, – добродушно остановил ее Ярослав. – Пойди и скажи: пусть не морозит ни себя, ни коня, а возвращается домой. А к тебе, если захочет, пусть наведается, но не раньше Купалы. А до Купалы – не сметь! Зеленая еще больно, чтобы к молодцам бегать! Поняла?

– Поняла, батюшка.

Шла Миловидка, а сердце так и замирало. Неужели это правда, что Божейко стоит? Но батюшка сказал: стоит. Ой, это, наверное, не первый раз – знает, где ее подворье в Выпале. У кого-то спрашивал. Потому что Выпал велик и Миловидка в нем не одна.

Делала вид, что боится стужи, вбирала голову в плечи, дальше ног своих ничего не видела, хотя и очень хотелось посмотреть. Не каменная же, ведь интересно, где стоит Божейко, что будет делать, когда увидит ее? Миловидка бросила быстрый взгляд в сторону Божейки, но так, чтобы он не заметил. Честное слово, если бы отец не велел пойти и сказать, чтоб не приезжал раньше времени, ни за что не вышла. Это ж стыд и срам. Что будет, если кто-нибудь увидит и скажет: «Люди добрые, смотрите, что делается! Ярославова Миловида сызмальства чужих молодцев сманивает. И когда? Среди зимы! Не ждет и повеления Лады».

Не судите, люди добрые… Не судите… Велено Миловиде пойти, потому идет. Вот только как решится сказать Божейке не приезжай до Купалы. Это же не день и не два – целую вечность ждать придется. Что это батюшка выдумал – до Купалы?.. А мама сказала, можно пойти уже и на Ярилу…

Когда выходила из ворот, остановилась на мгновение и взглянула исподлобья: увидел ли Божейко, что вышла со двора? И вдруг окаменела: увидел – пустил коня и гонит по глубокому снегу прямехонько к ней.

Божейко нагнал ее, когда девушка отошла далеко от своего двора. Чтобы не выдать себя, Миловида ойкнула, притворяясь испуганной.

– Божейко!..

– Он самый. Езжу, езжу, все высматриваю и высматриваю, а Миловидка не выходит. Почему, а?

– Откуда мне было знать, что ездишь, – сказала тихо и зарделась вся от смущения. Поняла, что сама признается Божейке: если бы знала, что ездит, вышла бы.

– Не могу я без тебя, Миловидка. Вижу тебя и во сне, и наяву, зову днем и ночью, чтобы пошла со мной на слюб, стала моей навек. Ни с какой другой, только с тобой мечтаю взять слюб…

– Ой, такое скажешь…

– А чего же мне не сказать этого, если я огнем горю?

– Неужели не видишь: рано мне еще любиться, не доросла я еще.

– Ты так думаешь?

– Родители так думают.

– Только и всего?

– Родители говорят… – осмелилась поведать ему, но сразу же и осеклась: можно ли? – Говорят, не раньше Купалы.

– А ты? Ты что скажешь?

Ой, головушка бедная! Чего он хочет от нее, этот Божейко? Разве мало она ему сказала?

– Матушка правильно сказала: слюб берут только тогда, когда сама Лада благословит парня и девушку.

– Думаешь, Лада не благословит нас? Неужели не веришь, что сгорю до Купалы?

– Так родители же… Матушка, правда, обещала на Ярилу отпустить, чтобы поискала себе лада.

– На Ярилу?

– Да.

– Пусть будет так: выкраду тебя и возьму с тобой слюб на Ярилу. А до этого выходи. Выйдешь?

– Нет! – Миловидка замахала руками. – Не могу против воли батюшки. Нет и нет! – Повернулась и побежала скорее туда, где жила подруга.

– Так я буду на Ярилу! – крикнул вслед Божейко.

Но Миловидка не откликнулась – то ли не услышала, то ли не захотела, чтоб люд выпальский слышал, как соглашается ждать его.

Наконец настала долгожданная пора! Днем и ночью капало с крыш не переставая. Поэтому и не спится Миловиде. Лежит на спине, прислушивается к громкому стуку за окном и улыбается сама себе. Потому что радостно: лопнули где-то вериги Морозки. И прилетели с острова Буяна теплые ветры. А уж ветры одолеют и погонят в тартарары холод, разрушат сугробы, избавится от мучителей вериг и пышно расцветет скованная земля. А это точная примета весны.

– Бабуся, – очнувшись, Миловида зовет старуху, свою постоянную собеседницу поздними длинными вечерами. – Слышите, бабуся!

– Чего тебе?

– Научите свою внучку быть хозяйкой.

– Учись, кто тебе не дает.

– Так вы ж и не даете.

– Опомнись, девка. Откуда взяла такое?

– Потому что таитесь от меня, не говорите про обычаи рода.

– Такое скажешь. Чего же нам таиться, да еще с обычаями?

– Откуда я знаю? Когда закладывали новый дом, то носили туда что-то ночью и шептались между собой, мне же ни слова. Что я, чужая вам?

– Не чужая – маленькая. Малым же не все можно знать.

– Мне уже можно.

Бабка довольно засмеялась из темноты:

– Смотрите на нее, какая прыткая. Вот когда вырастешь, тогда и скажу.

– А то я не выросла! Вот… – Она берет бабкину руку и прикладывает к тугим, выпуклым персям. – Разве не девка?

Старая замолчала, растерявшись, а Миловидка, пользуясь ее замешательством, продолжала:

– У меня уже есть ладо, бабушка. Такой сильный да красивый. Батюшка сказал, летом, а может, и весной возьму с ним слюб.

– Прикуси язык, девка!

– Почему?

– Мало сладости в замужестве. Поживи, пока молодая да зеленая, при отце с матерью, почувствуй свободу молодую, погуляй, а потом и замуж пойдешь. Девка ты вон какая пышная да пригожая, на отцовском подворье не засидишься.

– А если…

– Что «если»?

– А если я не могу без него? Снится он мне, бабуня. – Миловида бросается к старой и обнимает ее. – Снится и видится. Такой родной уже, такой сладенький, что и сказать нельзя!

Старуха не знает, что сказать внучке своей. Только гладит ее и молчит. «Это Лада в ней заговорила, – думает сама тем временем. – А все же рано! Боженьки, как рано!».

– Не давай воли сердцу, дитя милое. Слышишь, не давай. Полюбилась ты Ладе, может, даже стала ее избранницей за доброту твою сердечную и красоту телесную. А ты не поддавайся искушению, будь выше соблазна. Любовь с милым – сладка ягода, да всего лишь на время. Дальше пойдут заботы, тяжкие и черные дни. Зачем они тебе в таких летах? Говорю: насладись волей при отце-матери, наберись ума, силы, а тогда и выбирай себе кого хочешь.

10
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru