Пользовательский поиск

Книга Рассказы о Дзержинском. Содержание - КАРТОШКА С САЛОМ

Кол-во голосов: 0

Подумав, посоветовал:

- Если этот Горбатенко откроет вам дверь и впустит на фамилию Осокина, - значит, сомневаться не в чем. Произведите обыск. Вы сказали, что Горбатенко живет в пятом этаже?

- Да, в пятом.

- Видимо, мастерская. Там они, по всей вероятности, и работают на благо мистеру Фишеру. Обыск решит все сомнения. Идите.

Вася пошел к двери.

- А писать хочется? - издали спросил Дзержинский.

- Очень! - ответил Вася.

- Вот кончится это трудное время, - сказал Дзержинский, - пойдете дальше учиться. Будете писать... Ну, идите, идите...

Подышав в озябшие руки, Свешников переложил маузер из кобуры в правый карман своей пегой куртки.

Сзади, в темноте, задевая карабином за кривые щербатые ступеньки, шел красногвардеец Назимов. Вася сердито зашипел: "Потише нельзя?" Внизу или наверху - в этой кромешной тьмище ничего нельзя было разобрать - с фырканьем и воплями метались коты, злые, голодные, осатаневшие. Один, сверкнув изумрудными глазами, пронесся у самых Васиных ног, другой с окаянным воплем прыгнул через пролет...

Миновали четвертый этаж, поднялись на пятый. В выбитые стекла хлестал сырой мартовский ветер. Здесь, что ли?

Назимов щелкнул новой зажигалкой; голубое пламя осветило крепкую дверь, табличку, как у врача:

СВОБОДНЫЙ ХУДОЖНИК ГОРБАТЕНКО

- Свободный? - шепотом спросил Назимов. Что-то его удивило в этом слове на табличке. Очень удивило. Он даже пожал плечами.

Вася постучал раз, потом еще раз, крепче. За дверями кто-то выругался, подождал и спросил:

- Кого надо?

- Егоршина, от товарища...

Он помедлил - это было опасное мгновение: здесь, конечно, знают, что Осокин арестован. Прошло не два, не три дня.

- Откройте! - негромко попросил Василий. - Я... от Осокина.

Сказал и затаил дыхание. Сзади у плеча посапывал Назимов - держал наготове карабин.

Загромыхали замки, звякнула цепочка, повернулся ключ. Вася шагнул вперед, за ним вплотную, дыша ему в ухо, протиснулся Назимов. Дело было сделано. Они, здешние свободные художники, знают Осокина.

- Я из ВЧК! - сказал Вася. - Спокойно! Руки вверх!

- Маргарита, обыск! - сильным голосом крикнул человек в глубину квартиры. - И не волнуйся, девочка! Это не налет!

Там, где-то за коридором, тотчас же с грохотом заперли двери, было слышно, как быстро, перебивая друг друга, говорят:

- Приподними и тогда опускай!

- Э, дура!

- Это бессмысленно!

Вася с силой ударил сапогом в дверь, навалился, и дверь отворилась, вырвав шпингалетом древесину из косяка. Два человека - мужчина и женщина пятились от Васи к стене. Он не посмотрел на них, оглядывая комнату, освещенную керосиновой лампой-"молнией". Да, Дзержинский верно сказал, это была студия со срезанной стеклянной крышей. Штук шесть мольбертов стояли в ряд, как солдаты, на подрамниках были натянуты холсты, те самые, Вася понял сразу, - те самые, страшные, кощунственные холсты. Не останавливаясь на них взглядом, он успел только заметить, что везде валяются тюбики красок, палитры, везде в чашках отмокают кисти, и тут же неподалеку на столе - награда за труд: пшеничный хлеб, кусок жареного мяса, водка в бутыли...

- Никак Василиса? - спросил чей-то очень знакомый голос.

Вася резко повернул голову и узнал Маргариту - она тоже училась тогда в Академии. В тот год Васю за девичий румянец, за тихий нрав, за то, что от соленого слова у него начинали дрожать ресницы, называли Василисой.

- И вы здесь? - грустно спросил Вася.

Полная, с высокими вразлет бровями, о черепаховым гребнем в черных волосах, Маргарита села на диван и закурила. За ее спиной появился Егоршин. Он был в меховой безрукавке, в низких сапогах, в шароварах. Попросив у того, кто открывал дверь, табакерку, он свернул папиросу.

- Да, мы здесь, - усмехнувшись сказал он. - Ничего не поделаешь... а ты что же? Окончательно сменил орало на меч?

Вася молчал, отвернувшись к мольбертам. На одном, на самом ближнем, было то, что больше всего его беспокоило - не просто замазанная "продукция", а еще не совсем готовая, только начатая - "в стадии первичной обработки", как выразился потом про эту картину Егоршин. Конечно, это была та самая картина. Васе тотчас же вспомнился тихий зимний вечер шестнадцатого года, и они вдвоем - он и профессор Лебедев - идут в Петрограде по Екатерининскому каналу к смутно чернеющему дворцу старого вельможи. Граф, по рассказам, очень стар, в России не живет, купил поместье на юге Франции - там и доживает свой век. Профессор Лебедев ведет любимого своего ученика во дворец, в галерею графа - взглянуть на картину, взглянуть хоть одним глазком. У Лебедева, как он выражается, "есть связи" среди дворцовой прислуги, - вот они и пропустят - посмотреть. И их пропускают. Бессмертное творение висит отдельно на чистой светлой стене: толстые ноги в полосатых чулках, грязный плащ, брюхо, перетянутое поясом, рука с перстнем и наглый, полный лакейского высокомерия, самоуверенный и в то же время ищущий взгляд... "Ты понимаешь, - вздрагивая от волнения, шепчет Васе Лебедев. - Понимаешь? Так художник изобразил своего мецената, так отомстил за унижения, за страдания - за все. Лакеем. Видишь? Барона - лакеем?! Ты понимаешь?"

Сзади переминается с ноги на ногу старый дворецкий: ему скучно и холодно в нежилых покоях графа. И смешон ему знаменитый профессор, который сунул четвертную только затем, чтобы постоять тут перед этим полотном. А когда они возвращаются обратно, Лебедев, все еще волнуясь, говорит Васе:

- Дважды я писал этой старой скотине, умоляя дать картину на выставку, но он даже не ответил, не ответил мне, академику, вероятно, потому, что он - голубая кровь, а я мужик. И никто не видит эту картину, ее знают только по каталогу. Как это подло и глупо, а?

И вот она, эта картина, здесь, в квартире Горбатенко...

Толстые короткие ноги в полосатых чулках, пряжка на башмаке, рука, выброшенная вперед, часть лица, а все остальное замазано желтым, издевательски подлым, любимым егоршинским тоном, а по желтому пущены виселицы, человечки покачиваются в петлях. Ничего толком понять нельзя, только чувство гадливости охватывает все существо.

- Это вы... проделываете? Эти фокусы? - негромко спросил Вася.

- Так ведь смыть легко! - издали, из угла, ответил Егоршин. Рецептура такой обработки - старая, давно известная...

Наверное, прошло очень много времени, пока Вася все осмотрел, пока разбил ящики, в которые была упакована "продукция", пока точно представил себе, как и сколько времени работала вся эта дьявольская кухня. Привезти бы сюда Лебедева из Петрограда, показать бы ему, как "обработаны" тут любимые им полотна...

Назимов, не опуская карабина, зорко следил за живыми "художниками" и только иногда осторожно косил глазом в сторону картины.

- Егоршин! - негромко позвал Вася.

- Да.

- Егоршин, а ведь Лебедев бы вас всех сам перестрелял, а? Я так думаю...

Егоршин хмыкнул в ответ.

- Мы вообще принципиальные противники реалистического лебедевского изображения жизни в искусстве, - ломким голосом заговорила Маргарита. - Мы враждебно, воинственно враждебно относимся к тому, что вы изволите именовать подлинным искусством. Но не в этом дело. Дело в том, что искусство надклассово и совершенно неважно, будет ли данный инвентарный номер иметь своим местожительством Петроград, Гаагу или Филадельфию...

Уже рассветало, когда Вася и Назимов вывели всех троих на Цветной бульвар. Галки прыгали по тающему снегу. Где-то негромко звонили к заутрене. Сырой ветер поддувал из переулка, откуда выходила рота, пела сурово:

Слезами залит мир безбрежный,

Вся наша жизнь - тяжелый труд,

Но день настанет неизбежный,

Неумолим наш строгий суд...

- Послушайте, товарищ чекист! - обернувшись, сказал Егоршин. Допустим, мы виноваты, не так уж страшно, - мы сами беремся отмыть картины...

- Разговорчики! - сухим, жестким голосом ответил Вася. - Оставим разговорчики!

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru