Пользовательский поиск

Книга Ночь полководца. Содержание - 16

Кол-во голосов: 0

Аня нагнулась над Рябининым.

— Что, что? — спросил он.

— Вам низко лежать… Я поправлю… — сказала девушка.

— Хорошо… — кротко согласился генерал.

Девушка бережно приподняла его голову, и Рябинин еще раз с удовольствием почувствовал на себе заботливую дочернюю руку.

— Ничего, сестрица… — сказал он очень тихо, раздельно выговаривая слова. — Счастливо жить… будешь… Ленин говорит нам… «Бейтесь до последней капли… крови!» Мы бьемся…

Умолкнув, он послушно глядел из-под тяжелых век, пока Аня свободной рукой поправляла слежавшуюся подушку.

— Вот так… — прошептал он, ложась… И в ту же секунду зашагал дальше…

…Пыль стояла над дорогой, и в ней однообразно мелькали сапоги, мокрые спины, скатки, ремни, котелки… Оборачиваясь, Рябинин видел побелевшие, словно припудренные лица, открытые пересохшие рты… И красные банты на фуражках бойцов, на гимнастерках, на стволах винтовок, обернутых тряпочками, чтобы не засорились…

Дыхание Рябинина стало неравномерным и коротким, лицо начало заметно белеть… Аня попятилась, пошепталась с адъютантом, и тот выбежал за дверь. Потом в комнате один за другим появились Юрьев, Волошин, Луконин. Они осторожно входили, переглядывались, хмурились. Комиссар остался стоять у стола. Юрьев приблизился к койке… Но командарм никого не заметил. Он шел сейчас по широкому, полого поднимающемуся полю… Впереди и вокруг все было перечеркнуто золотыми полосами. Однако он свободно проходил через них, как через потоки света. Изумляясь, он шел все выше, и золотые лучи скрещивались над ним, падали на лицо, не ослепляя, смыкались сзади.

Вдруг командарм перестал удивляться, поняв, что это и есть победа, полная победа…

В последний раз жаркое нетерпение стеснило сердце Рябинина, отсчитывавшее медленные удары, ибо оставалось сделать один шаг, чтобы открылось сияющее пространство, имя которому — Коммунизм, Всеобщее Счастье, Вся Земля…

— Здесь… — слабо произнес Рябинин.

Юрьев взял со стола лампу и низко наклонился над генералом. Тот чуть шевельнул веками, — ему показалось, что он посмотрел на солнце…

Так, глядя на солнце, командарм перестал жить.

Профессор поставил лампу на место и обвел взглядом окружающих…

Волошин шагнул к койке и замер, подавшись вперед… Лицо Рябинина, большое, прямоугольное, словно вырезанное из дерева, было еще влажным; слеза набухала в уголке полуприкрытого глаза. Оторвавшись, она скатилась на подушку. Комиссар поджал губы, быстро нагнулся и поцеловал морщинистый, теплый еще лоб под седоватым ежиком.

16

Бойцы Лукина второй день находились на отдыхе. Они выспались, наконец, и только что помылись в бане. Уланов голый выскочил из сруба, где шипело в котле раскаленное железное колесо, а в густом пару копошились багровые тела. Кулагин и Двоеглазов, улыбаясь, смотрели на юношу, повалившегося на траву, — глаза его мученически сузились, пунцовый рот жадно хватал воздух. И Николай тоже улыбался, осчастливленный прохладой земли, свежестью ветра, блеском солнца, добротой товарищей. Поднявшись, он постоял минуту, — тонконогий, с неширокой, мальчишеской еще грудью, с острыми ключицами, — запрокинув голову, раскрыв руки и глубоко дыша…

— Погрел косточки, солдат! — приветливо сказал Кулагин; чистая бязевая рубаха с тесемочками подчеркивала малиновую красноту его довольного лица.

Двоеглазов, тоже еще полуодетый, в сорочке, слишком просторной для его узких плеч, протянул Уланову металлический ковшик. И Николай зачерпнул холодной воды из кадки, сладко пахнувшей колодцем.

— Там свариться можно! — радостно прокричал он.

Втроем, не спеша, бойцы вернулись к себе… Изба, под крышей которой ночевал их немногочисленный теперь взвод, стояла в глубине обширного двора. Посреди него, перед фанерным щитком, укрепленным на ветке старого, похожего на башню тополя, сгрудились красноармейцы. Николай издали еще понял, что это Петровский вывесил новый «Боевой листок — стенную газету М-ского подразделения». Бойцы вслух читали коротенькие, написанные от руки статьи, и Николай подошел, испытывая некоторое волнение. Как он и ожидал, крайний столбец газеты, — а их имелось всего четыре, — занимали его стихи и рисунок под заголовком «Не для него придет весна». На рисунке синим карандашом изображен был немецкий солдат, обмотавший платком голову, поджавший под себя ногу и засунувший руки в рукава. Вокруг немца рвались снаряды, нарисованные красным цветом и более, впрочем, напоминавшие ромашки. Ниже следовали такие строчки:

Он в декабре от русской стужи
Непоправимо занемог,
Он под Москвою был простужен
И под Калинином продрог.
Весны он ждал, но асе напрасно:
От этой стужи боевой
Он и весной под солнцем ясным
Окоченеет, как зимой.

Красноармейцы, завидев Уланова, обступили его.

— Поэту! — сказал Колечкин серьезно и помахал рукой.

Двоеглазов громко, с неожиданной приподнятостью прочитал все стихотворение. Оно было уже известно бойцам, но они снова охотно слушали… Людей веселило само сознание своего превосходства над врагом, недавно еще грозным, а вчера бежавшим от них.

— Жизненная вещь, — убежденно проговорил Двоеглазов, кончив читать.

— Москвич — одно слово, — заметил Кулагин, в первый раз, кажется, вкладывая в это определение похвальный смысл.

И Николай, видя вокруг смеющиеся лица, стеснительно потупился.

— Закурить нету, ребята? — спросил он в замешательстве.

Когда принесли обед, Колечкин увел Уланова в дальний угол сада. Здесь на траве расположились уже перед задымленными котелками Кулагин, Двоеглазов, Рябышев, Петровский. Молодая листва висела над их головами желто-зеленым, пронизанным светом облаком. От коры стволов, от подсыхающих веток исходил сильный запах хлебного кваса… Молча, внимательно бойцы следили, как Колечкин разлил по кружкам из темной аптекарской бутыли и потом тщательно разбавил все порции водой.

— Медицинский, чистый, — пояснил он.

— Чтоб не последнюю, — сказал Двоеглазов значительно и поднял кружку.

Николай оглядел товарищей: Кулагин, сощурив белые глаза, смотрел в свой металлический стаканчик; Рябышев светло улыбался; Петровский озабоченно посматривал в сторону дома: не идут ли сюда? Двоеглазов держался степенно, даже торжественно. Сам Николай ощутил вдруг такую любовь к людям, с которыми делил все беды и радости, что едва не признался в ней во всеуслышание.

— Чтоб не последнюю, — повторил Колечкин.

Все подумали об одном и том же, чокнулись, выпили и убрали кружки.

Обед в этот день был очень хорош. Рябышев удивил всех, выложив кусок сала, завернутый в суровую тряпочку, хранившийся у него, вероятно, со дня призыва. Петровский раздобыл где-то миску моченых антоновок, а Николай за чаем попотчевал товарищей из заветной круглой коробки, в которой еще оставались конфеты. Это особенно понравилось Кулагину и Двоеглазову, так как оба семейных бойца сберегали сахар для посылки детям.

К концу обеда Николай разговаривал громче других; жесты его стали широкими, размашистыми. После того как Петровский рассказал бойцам об обстоятельствах смерти командарма, Николай с жаром поведал то, чему был свидетелем в медсанбате.

— Не ушел, значит, из строя… — помолчав, сказал Двоеглазов.

— И нельзя уйти, пока можешь стрелять! — закричал Николай самозабвенно.

— Требовательный был генерал, — проговорил Кулагин.

— Точно… Пехота была им довольна, — подтвердил Двоеглазов.

Колечкин снял с ремня фляжку и поболтал ею… Бойцы снова подставили кружки, и хотя каждому досталось очень немного, но все же в молчании, как и полагается, солдаты помянули своего генерала.

— Я его не видел, — сказал Двоеглазов, утирая рот, — но сердцем болею… К пехоте он был расположен…

43
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru