Пользовательский поиск

Книга Ночь полководца. Содержание - 8

Кол-во голосов: 0

— Перевязали меня? — спросил он.

— Перевязали… Теперь только лежать… Командую здесь я, — пошутила Маша.

— Слушаю, — сказал Горбунов и раздвинул губы, силясь улыбнуться, — боль, охватившая его грудь и левое плечо, все время усиливалась.

— Лукина… комиссара моего не привозили? — спросил старший лейтенант.

— Нет… Не знаю, — ответила девушка.

Она думала о том, что завтра-послезавтра Горбунова эвакуируют и теперь уже ей надо ждать, пока он выздоровеет. Мысль, что лечение может и не понадобиться, не приходила Маше больше в голову. Радостное, полное надежды чувство, родившееся у нее, казалось, даровало Горбунову долгую жизнь, — для чего же иначе оно возникло?..

— Воды мне… Можно? — попросил Горбунов.

Пальцы его под одеялом мяли простыню. Давящая боль в груди была уже невыносимой.

Маша приподняла голову раненого и осторожно поднесла стакан. Горбунов сделал глоток, зубы его застучали по стеклу, и он отвернулся.

— Ослаб я… все-таки… — выговорил он.

— Ничего… Теперь отдыхайте, — тонким голосом произнесла Маша.

— Отосплюсь… по крайней мере, — сказал Горбунов, снова пытаясь улыбнуться, но все мышцы его были страшно напряжены, и он лишь слабо оскалился.

«Что это? Почему?» — спрашивал себя Горбунов. Он сцепил под одеялом руки и крепко стискивал, чтобы не кричать. — «Долго я этого не выдержу», — испугался он и взглянул на Машу, боясь, что она догадается о его страданиях. — «Что это? Что?» — вопрошал он, недоумевая перед жестокой изобретательностью неудач, не устававших преследовать его.

Казалось, он только для того и видел сейчас эту девушку, чтобы с особенной силой испытать печаль своего положения. Его отчаяние было таким сокрушительным, что он попытался поторговаться с судьбой.

«Пусть болит завтра, пусть болит долго, если так надо, — подумал он, — лишь бы сейчас меня отпустила это боль». Он знал, что его могут усыпить и тогда прекратятся мучения, но его страшило расставание с Машей.

— Ну… как вы жили… в Москве? — спросил он.

— Никого, понимаете, не застала дома, — ответила девушка.

— По-че-му? — раздельно проговорил Горбунов.

— Мать с отцом уехали на Урал… Сестра с племянницей — в деревне. Так и не повидала их, — пожаловалась Маша.

Она сидела боком к лампе; свет золотил ее щеку, маленькое ухо, открытую шею. Глаза девушки мягко светились в тени, покрывавшей большую часть лица. И Горбунов любовался его жадно, торопливо, потому что страдания его были ужасны…

— Скучали… наверно? — медленно сказал он.

— Нет… Скучать не пришлось… Как только приехала, соседи сбежались. Ахают, задают вопросы… Прямо хоть митинг открывай… Потом в райкоме была. Приняли там замечательно.

Горбунов уже плохо понимал Машу, — он был поглощен неравной борьбой. «Ты так со мною, так, — словно говорил он своей боли, — хорошо же… А я не поддамся, я вот так…»

Он не мог кричать в присутствии Маши, но его боль требовала крика, словно мольбы о пощаде. И Горбунов опять дрался со всем мужеством, на какое был способен. Силы его, однако, слабели в этом поединке.

— Вам больно? — спросила девушка, внимательно глядя на него.

— Нет, — ответил Горбунов.

«Маша!..» — мысленно произнес он, и лицо его смягчилось. В эту минуту он прощался с девушкой, как бы отказываясь от нее.

Маша встала, подошла к столу и что-то делала там. Она закрыла собой лампу, но тонкая полоска света очерчивала овал ее лица, узел косынки, покатое плечико. Через несколько минут она вернулась к носилкам.

— Не спите еще? — спросила она, улыбаясь.

Горбунов громко скрипнул зубами.

— Водки… Можно мне?.. — сказал он.

— Вам больно? — прошептала Маша.

— Нет…

Пылающее лицо Горбунова было багровым, и только сухие губы побелели, обесцветились. Глаза его стали как будто слепыми.

— Что же вы? — вымолвила девушка и, не закончив, быстро пошла к столу.

Горбунов ухватился за брусья носилок. Крик раздирал его грудь, бился в горле, но Горбунов не разжал стиснутых челюстей. Когда Маша со шприцем в руках вернулась, старший лейтенант снова был без сознания.

8

К концу первого дня наступления атаки, предпринятые Рябининым, были почти повсеместно отбиты. Полковник Богданов дважды в течение дня просил разрешения поддержать частью главных сил батальоны, начавшие неравный бой, но командующий армией не тронул резервов. В то же время он требовал непрерывного повторения наступательных усилий, поднимая все те же обессилевшие подразделения.

Еще не начинало светать, когда Рябинин выехал на КП Богданова. Атака на основном направлении была намечена на два часа дня — время неожиданное для противника, — но командарм хотел лишний раз убедиться в том, как подготовились войска для решающего удара.

Две черных стены ветвей и стволов неслись мимо по обеим сторонам «виллиса». В скупом свете, падавшем из затемненных фар, едва была видна дорога: жидкие, будто масляные колеи, желтоватые лужи… Машина догнала пехотную колонну и, сбавив газ, обходила ее. Иногда узкий луч вырывал из темноты облепленные грязью, мокрые подолы шинелей, руки, покачивавшиеся при ходьбе, гранаты и котелки, подвешенные к поясам, но лица людей оставались во мраке. Сыпал мелкий дождь, и по ветровому стеклу косо бежали капли; парусина хлопала и плескала над головой командующего…

«Подтягивается… царица полей…» — подумал Рябинин.

Он почувствовал искушение остановить машину и пройти хотя бы часть пути вместе с бойцами. Он даже не собирался много беседовать с ними, но ему захотелось снова ощутить себя в этом тесном движении, услышать частый топот ног, дыхание десятков людей. Невнятный, но требовательный голос старых воспоминаний позвал его так сильно, что генерал тронул за плечо шофера. Тот слегка повернулся…

— Поезжай, Вася… Поезжай, — сказал, пересиливая себя, командующий, так как очень торопился.

Лес справа кончился, и Рябинину открылась предрассветная всхолмленная равнина. Редкие бледные звезды еще светились над ней… Дорога круто сворачивала, и впереди по огромной дуге горизонта перемещалась плотная масса бойцов и орудий.

«Богданов идет… — мысленно установил Рябинин. — Хороший командир, хотя и горячий… Молодой еще и… жалостливый, — подумал он с неодобрением, вспомнив, как порывался сегодня полковник придти на помощь к Горбунову. — А я, выходит, не жалостливый…» — Генерал внутренне усмехнулся, но как будто зависть шевельнулась в нем…

Не без труда он извлек из-под пальто карманные часы; фосфоресцирующие стрелки показывали несколько минут шестого…

«Ну что же, пехота успеет занять свои рубежи…» — рассудил Рябинин. И мысли его снова обратились к тому часу, когда он ударит, наконец, всеми своими силами…

«А я, выходит, не жалостливый…» — опять мелькнуло в его голове, и он недовольно поджал тонкие губы.

Машина шла теперь медленно, иногда останавливалась, пережидая, и командующий начал уже досадовать… Почти у борта «виллиса» виднелись шинели, руки, гранаты, подсумки; лица, неразличимые в сумраке, только угадывались.

Сражение продолжалось уже вторые сутки, и раненые текли в медсанбат. Утром все свободные избы в деревне были заняты ими, так как в школе не хватало мест. Бойцы лежали и сидели там в полутемном длинном коридоре на полу, на соломе…

Уланов, хромая, вошел и остановился возле двухстворчатой, остекленной сверху двери, на которой сохранился еще квадратик картона с надписью: «5 класс». Скинув мешок, Николай осматривался с напряженным, немного испуганным видом… Вокруг в мутном, сыром воздухе белели под измятыми шинелями свежие перевязки — толстые, уложенные в вату руки, ноги, похожие на бревна, оплетенные бинтами. Неподалеку, у стены, лежали два человека, укрывшиеся с головой, словно прятавшие от посторонних ужас своего положения. Николай удивленно отметил про себя молчание этих людей. Они не казались спящими, так как, видимо, очень мучились, но могли показаться мертвыми, потому что не жаловались. Впрочем, на них никто не обращал особенного внимания. Среди раненых ходили санитарки с кружками чая, с хлебом, нарезанным толстыми ломтями; сестры в халатах, надетых поверх ватников, распоряжались и покрикивали. В школе было холодно, и бойцы тянулись к дымящимся эмалированным кружкам. Получив их, они не спеша пили и закусывали, помогая друг другу, когда товарищ не мог наколоть сахар или намазать масло. Сладковатый, тонкий, кружащий голову запах, стоявший в коридоре, смешивался с запахами махорки и хлеба.

20
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru