Пользовательский поиск

Книга Книга царств. Содержание - IV

Кол-во голосов: 0

И в те самые дни по деревне ходила, все вынюхивала да расспрашивала сваха – у кого какие девки на выданье в этот мясоед: какого они роду-племени, не было ли у них в семье запойных пьяниц, дураков, особо озорных или больных дурной болезнью, – про все надо дознаться такой свахе из подгородних баб. Умной свахе нищету на свете плодить – охота малая, и прибытка никакого в том не будет. О каждой девке-невесте все она знать должна, до малой конопушки на ее лице.

– О, у нас девушка, как в теремочке у окошка за занавесочкой сидит да на молодых парней, что по улице пройдут, только в щелку поглядит. Или когда в праздник на раскат, на гору сходит с матерью да степенно на речку полюбуется и домой скорей. Мы, милая сударушка, по-старинному живем, на красоту свою не часто любуемся. Да и не во что глядеться. Вместо зеркальца – к ведру с водой наклонится, ну, с собой и поздоровкается, – вот, мол, какая я есть.

Подошел Покров – девкам головы крыть. Наступило первое зазимье, начало вечерним посиделкам. С Покрова начинались и свадьбы. (После венчания «молодой» расчесывают косу и покрывают голову повойником – потому и говорится, что Покров кроет девкам головы.)

Самое время матерям молиться, разговаривать вслух, просить свои иконы:

– Николай-чудотворец, а Николай-чудотворец! Дашке – приказчика, а Марфутке – конторщика.

А иная, нетерпеливая, обращается со своими просьбами к самому вышнему богу, минуя его прислужников вроде Николая-угодника или Варвары-великомученицы.

После предварительных переговоров свахи с женихом и его родичами, те являлись в дом невесты. К ним из другой комнаты, или из-за печной занавески, выходила девица, выводимая матерью или иной ближайшей родственницей, так и называемой «выводчей». Невеста обносила гостей покупным вином или самодельной бражкой, смотря по семейному достатку, и скрывалась вновь. Это повторялось до трех раз, и каждый раз невеста являлась в другом платье, обязательно ведомая «выводчей», а не по своей воле. Бывало, что такие смотрины сразу же считались зарученьем, сговором, на котором «пропивали» невесту. Жениха спрашивали – нравится ли она. И следовал вопрос с его стороны – нравимся ли мы вам.

А то жених молча становился рядом с невестой, давая тем самым положительный ответ. Ну, а дальше все шло уже по обычаю, начиная с плача невесты. Плакала и причитывала она долго, ажио всех в слезу вгоняла. (А ведь когда отвечала жениху согласием, рада была!) Нравилось всей жениховской стороне, как выла невеста – у-у, лютая будет, в мать, а из себя хоть и невеличка ростом, а тверденька да наставненька. С личика бела и с очей весела. Одно слово – приглядиста.

Случалось, когда жениху и его родным показывали на смотринах не подлинную невесту, а подставную, – потому жениху следовало быть приглядистому да приметливому, чтобы не женили его обманным образом. А то приехали однова, а невестина мать перво-наперво фату да другую свадебную сряду стала показывать. Ей говорят: – Мы-де не фату хотим смотреть, а невесту. Ну, тогда мать вывела ее; невеста, по уставу, всем поклонилась, а жениху-молодцу – в особицу.

А тут и шепнули ему:

– Не бери, парень. У нее мать плохо хлебы печет.

– Да ведь то – мать, а не она сама, – молвил он.

– А самой-то откуда навыку взять, как не от матери.

Помрачнел жених, словно в тучку впал. Пасмурным оком стал глядеть на все. А невестин дед, сидя на печке, в тот час закручинился.

– Похоже, не возьмут Клавдюшку нашу. О-ох, гдей-то смертушка моя заблудилась, не кажет себя.

Девке, когда она в невесты выровнялась, хорошая справа нужна, чтобы ее безропотно замуж взяли. На одного едока семья убавится, а нужды прибавится, – работницы лишались, выдавая дочь. Да еще подвенечные платить надобно – особый налог при вступлении в брак.

Под венец ли девицу сряжать, в гроб ли класть ее – всякое шитье мать должна зачинать, так уж повелось на Руси. А от покойника постель в курятник выносили, чтобы там ее три ночи петухи опевали. Вот и с дочерью, в замужество уходящей, как с покойницей расставание. Молодость молодостью, а под венец, что в могилу, девица подружками провожается.

Невеста выла, причитала при расплетении косы:

– Тебя, косынька, продать хотят, выплесть ленту твою алую, разделить хотят на шесть прядей, заплести хотят на две косы и прикроют кичкой бабьею, разорители, губители…

Девичий убор невесты – «девичья краса» – алая лента, как символ невинности. При расплетении косы эту ленту сохраняют и в церкви отдают дьякону, а там кладут в напрестольное евангелие. Надевание кички – символ подчинения жены мужу. Невеста и разувает, и раздевает жениха в первую брачную ночь в знак покорности. (Жениху еще с утра в сапог или в лапоть клали монету, которая послужит новобрачной вознаграждением за то, что она его разувала).

Вечером, накануне свадьбы, мать привозила невесту в дом жениха в колымаге с приданым и постелью. Там невеста и ночевала под приглядом матери или тетки, не встречаясь с женихом, у которого в этот вечер было предсвадебье – мальчишник – прощание с волей.

В церковь ехали из дома жениха и обязательно ехали, а не шли, хотя бы церковь была в нескольких шагах от дома. А тем временем, пока шло венчание да новобрачные прокатывались по улицам, в доме у жениха готовили горницу, в которой пировать, и помещение, где провести «молодым» свою первую брачную ночь – отдельное неотапливаемое, или подклеть дома. Гтавное, чтобы на потолке не была насыпана земля. «Молодые» не должны провести свою первую ночь под землей. Брачное ложе делалось из снопов. В головах ставили икону, которую следовало завешивать, тут же стояли клади с житом, – в них ставили венчальные свечи. Были поставцы с кружками различных медов для питья, столы для снимаемой одежды и крестов, и обязательно – две нагольные шубы. Под сенниками новобрачных разбивали горшки с пожеланием счастья и плодовитости.

Не говоря уже о богатых, и родичи победнее стремились посадить «молодых» на мех, и, если уж не на соболиный, то хоть на овчину или на вывернутую мехом вверх шубу. (В Галиче невеста даже венчалась в шубе.) И кто-нибудь из участников свадьбы, надев вывороченную шубу, желал молодоженам столько детей, сколько в шубе шерстинок.

Церковь была против устройства брачной постели на снопах, меховых подстилок, надевания людьми вывороченных шуб, осыпания «молодых» хмелем, кормления их курицей или кашей, – говорили, что все это есть бесовское действо, но люди не бросали старинных обычаев, – с ними будет вернее, и делали все так, как было отцами положено.

Свадьба… Ну, что ж – девкой меньше, бабой больше. Бабы каются, а девки замуж собираются.

– Невеста – девка убедительная, накажи меня бог, ежель не так, истаять мне, как свечке, – говорила довольная сваха.

Много разных присказок. Говорили и так:

– Смейся, пока в девках живешь, наплачешься потом, когда бабой станешь. А до той поры не мучь глаза.

Чтобы уберечь «молодых» от сглазу, насыпали им в башмаки мак или другие мелкие зерна, опоясывали под одеждой мелкоячеистой сетью, отплевывались на левую сторону.

Кончилась свадебная гульба. «Молодой» распрягал лошадь и вносил в холодные сени сбрую; отец и мать переодевались в свое обычное одеяние. На бабке снова старый, замызганный сарафан, на деде – старая облезшая шапка, он обулся в онучи и в лапти, накинул рваную шубейку и вышел с фонарем задать лошади корму. Вот тебе раз! Внучка глазам своим не могла поверить: не стало бояр да князей, снова – как нищие.

Старик отец рассуждал так: хотя и подороже, чем осенью, свадьба сына встанет, но зато на лето сноха за работницу будет, а ей деньги не платить. Своевременно приведенная в дом сноха при таком хозяйственном расчете родит не раньше осени, значит, всю летнюю пору сможет работать. Да и не только в эту, а и в будущую, потому что ребенок, родившийся с осени, успеет окрепнуть и не станет слишком часто отрывать мать от работы., Роды чаще всего происходили в бане. Если были трудными, повитуха заставляла мужа роженицы лечь на пол и переводила ее через него. Все, что было связано с родами, считалось нечистым и подлежало очищению.

61
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru