Пользовательский поиск

Книга Азов. Страница 62

Кол-во голосов: 0

И сел писать бумагу:

«…июля в девятый день, по государеву цареву и вели­кого князя Михаила Федоровича всея Руси указу и по приказу дьяков, думного Ефима Телепнева да Максима Матюшкина, Степан Борисов сын Юрьев, да Петро Ва­сильев сын Зайцев, да Иван Елизаров сын Бертенев; да подьячий Алешка Карапелов – посланы на дворы, где стоят донские казаки: атаман Наум Васильев да есаул Сила Семенов с товарищи – переписывати их рухлядь, ковать в железо и роспись имянно сделать…»

Савва Языков стал чернить на бумаге опись имущества, отобранного у атамана, есаула и казаков:

«…В Ордижцах, на подворье у Ульяны Гнатьевны, вдовицы, женки мучника, стояли казачьи рухляди атамана Наума Васильева, да казаков Епихи Игнатьева, да Андрюшки Алексеева: 5 пищалей, да ствол, да 5 вязней[42]; зипун дорогильный, кушак турской, шелком вязанный, на ем нож булатный, черен – рыбий зуб, ножны хозевые, черные, оправлены серебром, кушак мухояровый, черный; подушка шитая; двое штаны лазоревые; зипунишко серое сермяжное; попона пестрая, епанча черкасская, войлок ордынский; котел медный и сундук замкнут…»

Наум Васильев прервал его:

– Погоди! Почто ж ты не писал кафтанишко сизый суконный?

– А позабыл – впишу!

– Попон волошских не вписал!

– Впишу…

Но не вписал все же пристав складни резные, на трех створках, иконы дорогой…

– Э-э! Пристав! Пиши всю пашу рухлядь и не обворовывай!

– Вся ночь уйдет в писании. Всего не перепишешь,

– А ты пиши не торопясь, – сказал Васильев. – Ночь длинная.

Вдруг есаул Семенов вскочил. «Эх, мать ты моя, молись за меня во Нижнем Новгороде, – подумал, – ночь темная не подведет!»

– Прощайте, казаки! – прокричал и выскочил в окошко. За ним – еще два казака.

Раздались выстрелы, шум поднялся, но вскоре все затихло.

– Выводите казаков! – заорал пристав и выругался.

Переписал пристав все, что было рухляди. Кроме того, приставом Саввой Языковым записано было в рос­пись: «66 пищалей, 66 вязней, 66 сабель».

Все записанное приставом доставлено было в Посольский приказ с короткой припиской:

«А есаул Сила Семенов, да вдовица Ульяна Гнатьевна, да два казака с ее постоя бежали со двора и нигде еще не объявились».

Когда казаков и атамана Васильева привели во двор Посольского приказа, к ним сейчас же приставили стражу и Савву Языкова. И вскоре повезли в разные остроги, а Наума Васильева – в Белоозеро. С ним десять человек.

В дороге за Москвой стали они кормить коней. Солнце было за полдень. Стояла жара, и носилась пыль. И опять на белоозерской дороге появился царский возок – из окна показалось морщинистое лицо старухи Марфы Ивановны, матери царской. Опираясь на клюку, она сошла на землю. Едва передвигая ноги, подошла к Науму Васильеву.

– В острог везут? – спросила тихо.

– Везут в острог, как видишь, матушка! – сказал Наум.

– Ослушались царя?

– Царя мы не ослушались. Кого ослушались – нам неведомо. А бояр мы, верно, не почитаем.

– Вы бы бояр почитали да бога не гневили…

– Пустое, матушка! Бояр гневим, а бога и царя мы чтим.

– Остер язык твой!..

– Острее надо бы, да бог не вразумил. Острее будем! Попили нашей кровушки: в Москве злодеи наши – бояре; в Крыму – татары; на море синем – турки… Иди да звени железом до дальнего острога…

– А подойди-ка ближе!

Наум подошел.

– На тебе, атаман, образок святой. – И протянула она ему дрожащей рукой складенец. Опять, как в прошлый раз, – Николу-чудотворца.

Васильев отступил.

– Царица-матушка! – сказал он. – Твой образок я не возьму.

Старуха затряслась. Глаза сверкнули гневом.

– А! – вскричала она. – Ты богохульствуешь?!

– Нет, матушка, – ответил Васильев. – Не богохульствую, а не хочу я, чтобы гневила царская матушка всевышнего. Кто образок дает, а сам по острогам нас сажает, тот…

– Я ль вас в острог садила?

– Не ты, так государь. Не утруждайся, матушка… Мы царской милости просить не будем – кровь запеклась на сердце…

Васильев отвернулся. Казаки собрались и, окруженные стрельцами, тронулись в дальний путь.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Боярин Борис Михайлович Лыков всем клялся, что по гроб жизни не ступит его нога во двор презренного холопа Митьки Пожарского.

«Унизил-де, посрамил, матушкой моей Марией попрекал, за всех бояр на Лыковых обиды вывалил, полез в заступники донских казаков, царя не кто иной, а Митька поставил ни во что!» – повсюду сеял о нем боярин Лыков нелепые слухи.

Но когда наступили опасные времена, не выдержал боярин Лыков: нахлобучил шапку, надел боярскую шубу и побежал к подворью Пожарского. Бежал боярин с таким страхом на лице, будто у него начисто все поместья погорели.

Забарабанил боярин палкой по деревянным воротам, и перед ним, как в прошлые годы, предстала княгиня Прасковья Варфоломеевна и сказала:

– Вот уж нежданно-негаданно.

Боярин поздоровался, утерся платком, хмуро спросил:

– Здоров ли князь Димитрий Михайлович?

– Здоров, батюшка, здоров, боярин, – ответила княгиня. – Зайди, Борис Михайлович, рад будет.

Они вошли в сени, и князь Пожарский сам вышел навстречу.

Синий кафтан. По кафтану серебряные пуговицы. Золотой пояс. Красные сафьяновые сапоги, ловко расшитые по голенищам золотыми круглыми узорами. Волосы причесаны, борода чиста, приглажена, глаза у князя светились, в них вспыхивали веселые искорки. В широко открытых глазах его не было никакой обиды.

Прасковья Варфоломеевна, глянув на князя мягко и нежно, улыбнулась.

– Здравствуй, боярин, Борис Михайлович, – сказал князь. – Уж не казаки ли приехали с посольством на Москву? Иначе не заглянул бы.

– Ты отгадал, князь. Приехали, да быстро уехали! – сказал Лыков.

– Почто же так?

– С Москвы сослали их в острог на Белоозеро и в другие тюрьмы. Склепали им руки-ноги, сабли забрали. Поехали с приставами.

Пожарский вздрогнул, словно его холодной водой окатили.

– Анафемы! – сказал горячо Пожарский. – Война с поляками вот-вот начнется, а вы казаков в буйство приводите!

– Идите в горницу, – сказала встревоженная Прасковья Варфоломеевна, – медку свеженького на стол поставлю. За кружкой доброй посидите, поговорите, поспорите…

Боярин молчал, и князь Пожарский стоял перед ним молча. Он уже знал, что в Москву прибыл турецкий посол Фома Кантакузин, догадывался, что Фома наклепал патриарху Филарету на донских казаков, а это грозило возмущением на Дону, опасностью государству.

– Пойдем, Борис Михайлович, в горницу, – не скоро сказал Пожарский, – потолкуем с глазу на глаз о делах. Снимай-ка шубу!

Лыков снял шубу, повесил в сенях на колок.

Они пошли в горницу. Там на широком столе, покрытом белоснежной скатертью, стояли уже кадочка с шипящим медом и две высокие посеребренные кружки.

Боярин и князь молча уселись друг против друга.

– Сказывай, зачем пожаловал? Пять лет ты не бывал.

Подняли кружки с крепким медом, выпили. Боярин Лыков издалека начал вести речь о том, что у него превеликая ссора учинилась с боярином Димитрием Мамстрюковичем-Черкасским, который отругал боярина Лыкова словами непотребными и хотел было схватить его за боро­ду. Лыков не дался Мамстрюковичу-Черкасскому, схватил за полу его шубы и крикнул: «Только ты станешь меня, Мамстрюк, драть за мою бороду да поносить меня срам­ными словами, то я тебя зарежу!»

– Каков-таков Мамстрюк сыскался! Откуда он? – пылая гневом, рассказывал боярин Лыков. – Драть мою бороду схотел! Кто я таков царю? Кто он таков царю?! Зарезал бы его я!

Пожарский, наливая в кружки играющий мед, скрыл под усами умную улыбку.

– Не может быть того, боярин! – сказал он удивленно.

– Убей господь, зарезал бы!

– Да царь за Мамстрюка-Каншов-мурзу[43] запытал бы тебя до смерти. С кем ты связался и ссору учинил?! Поду­май только! Ты, видно, позабыл, что Хорошай-мурза – князь Борис Камбулатович Черкасский – женат на Марфе Никитичне Романовой-Юрьевой, родной сестре Филарета Никитича. Сын Хорошай-мурзы – Иван Борисович Чер­касский – боярин при царе, а брат его Чуж-мурза – Владимир Мамстрюкович – воевода! Давай-ка о другом вести беседу. Войну готовят под Смоленском?

вернуться

42

Вязни – оружейные ремни.

вернуться

43

Мамстрюк-Каншов-мурза – настоящая фамилия князя Димитрия Мамстрюковича Черкасского (ум. В 1651 г.).

62
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru