Пользовательский поиск

Книга Азов. Содержание - ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Кол-во голосов: 0

– Якши! Якши! – не унимался Чохом-ага.

– Блудом живете, – заговорила Варвара и растерла ладонью пыль по лицу. – Улицы ваши каменные, и вы, люди, все каменные. И совести у вас нету!

Фатьма лежала на камнях, ко всему безразличная.

– Зачем не покорились хану? Зачем не остались там?.. Гарем – святыня хана, – поднялись трое судей с широкими шелковистыми бородами.

– Кому святыня, только не нам! – ответила Варва­ра. – Убивай. А ее, Фатьму, пощади. Не пощадишь ее – тебе хуже будет.

Судья сказал:

– Фатьма изменила Магомету. Была женой атамана, а женой хана не хотела стать. Фатьме – смерть!

– А мне?

– И тебе смерть!

– И тебе будет смерть! – смело ответила Варвара.

Верховный судья быстро ткнул рукой в ту сторону, где лежала мертвенно-бледная Фатьма. Она молчала.

Палачи не стали медлить. Один схватил Фатьму за волосы, намотал их на руку. Другой взял с каменной пол­ки тяжелый, длинный зубчатый ятаган. Третий вскочил Фатьме на спину. Четвертый стянул ей ноги волосяной веревкой.

Фатьма застонала… Тяжелый ятаган взметнулся и опустился.

– О боже! – вскрикнула Варвара, и не успела она закрыть лицо руками, как голова Фатьмы отделилась от тонкой шеи. Палач, оскалив зубы, поднес голову верховному судье. Глаза Фатьмы не успели еще закрыться.

– Якши! – сказал Чохом-ага-бек, выпрямившись.

Первый нукер, завернул в белую овчину отрубленную голову Фатьмы, кинулся, как кошка, к дверям судилища. Он вскочил в седло и помчался в Бахчисарай: хан должен сам видеть голову Фатьмы, чтобы убедиться, что его приказ исполнен. Три нукера, подняв теплое обезглавленное тело, поднесли его к окну и бросили в темную яму.

– Аллах не осудит нас: она изменница! – сказал Чо­хом-ага-бек.

Варвара Чершенская, с лицом бледнее смерти, крикнула:

– Недоброе ты сотворил, собака подлая!

Три нукера уже приготовились сделать с Варварой то же, что с Фатьмой, как вдруг в судилище вбежал хан. Следом за ним вошел, изгибаясь низко, нукер с головой Фатьмы в белой овчине.

Взглянув в безумные глаза хана, судьи и палачи отшатнулись. Джан-бек Гирей поднял руку к небу.

– Аллах! – сказал он с дрожью в голосе и затем, обращаясь к Чохом-аге, добавил: – Ты подарил мне жемчуг, который был дороже золота и всех алмазов, и ты отнял бесценный жемчуг. Но вины твоей в том нет! Виновата старая ведьма Деляры-Бикеч…

Хан опустился в каменное кресло.

Три нукера, оставив Варвару, припали к ногам хана. Он оттолкнул их. Судьи припали к его ногам. Он и их оттолкнул. Встал. Приказал показать голову Фатьмы. Глядят на хана глаза Фатьмы, не закрываются. Хан взял сам голову Фатьмы и, весь содрогнувшись, бросил ее в зловещее окно.

Внесли лакомства. Варвару посадили ближе всех к хану. Джан-бек сел на подушки.

Варвара не стала есть. Хан ей сказал:

– Почему ты не ешь?

Она ответила:

– Не хочу. – И добавила: – Татаринова знаешь?

– Знаю, – сказал Джан-бек Гирей. – А что ты хо­чешь сказать?

– Он мой суженый. Ты его еще узнаешь. Убьете ежели меня – вам худо будет. Вот он уже с вами порубится! Едино помирать – скажу: жидкие вы людишки, хотя и змеям подобны. Бабу сгубить для вас пустое дело, а казаков побить не можете! Турки посильнее вас, да казаков боятся… Помни хан: женой твоей не буду, хоть режь!.. Пусти на Дон!

Джан-бек Гирей встал, разгневанный, велел нести носилки. Принесли. Варвару втолкнули силой.

– Несите! – сказал Джан-бек Гирей.

Четыре нукера понесли ее в Бахчисарай.

Вернувшись с кургана Двух братьев, атаман Старой зашел с приятелями в землянку, где жила Фатьма. Свет божий стал ему не мил. На душе было тоскливо и сиротливо. И сам Дон, родной, любимый, не ласкал. Старые приятели – Татаринов, Васильев, Каторжный, Петров, Порошин, Черкашенин, что оставались все годы на Дону, – будто чужими стали. И голоса их, раньше такие родные и близкие, казались чужими. И не поймет Старой, что сталось с ним самим. В дом родной пришел, а места не находит себе. За слюдяными окнами вода играет – ти­хий Дон, шумит камыш зеленый, кони ржут в степи, и солнце, как прежде, греет тепло, а сердце не находит покоя. Нет, не сыскать такой жены атаману ни в Трапезонде, ни в Царьграде. Ее одну искать будет. Ноги не вынет из стремени, со струга не сойдет, пока Фатьму не сыщет…

«Спасай посольские головушки – своей не береги», – сказал ему великий царь Руси. «Царю служил, служил долго, да мало выслужил, – думал Алешка. – Служить Стрешневым, Салтыковым? Не больно хочется. Волконские да Лыковы добром не жалуют».

– Один остался, братцы, – жаловался Старой. – Куда деваться?

Приятели советовали:

– Дурной! Хмелем зальем – пройдет! Один? Гляди, сколь сбилось на кургане казаков!.. Там тысячи. Один другого краше и храбрее. Потешить можно волюшку. А мы тебе – подмога верная…

Внесли вина в землянку. Казаки выпили.

И захотелось атаману Старому испить до дна опасной жизни, и поскорее.

– А ты б, Алешка, хватил чарку вина заморского, – предложил Татаринов. – Сберег я для тебя! Горе свое запей.

Выпил атаман заморского одну чарку, и вторую, и пятую – не берет его ничто. Пьет стоя и не качнется.

– Что за притча: не берет меня заморское. Лей-ка вина московского! – сказал Старой.

Налили целый жбан и стали пить: за то, что отсидели; казаки на Белоозере напрасно; за честь свою, что перед царем не посрамили. Слегка качнуло атамана – сел.

– Где Михайлова Ивашку схоронили? – спросил Татаринов.

– В Донском монастыре, – ответил Старой.

– А добрый был казак, – сказали все.

– Казак был добрый.

– И, стало быть, коней всех поморили? – спросил По­рошин.

– Коней-то поморили. Да кони что?.. Сами чуть не сгинули. В железе руки и ноги были. С голоду распухли. Вшей покормили – в баню не водили. Отмаялись три года. А вы тут что натворили? Людей скольких в полон отдали… Фатьму мою недоглядели!

Татаринов ударил кулаком о стол дубовый.

– Лучше замолчи, – сказал он. – Спокою нет и без тебя. Вот тут огонь горит, как на костре тлеет душа. Ой, помолчи! Не вспоминай, Алешка! – И он опять ударил кулаком по столу. – Фатьму твою спасали, землю. Землю отбили да табун, а баб упустили – каких баб! Ой, помолчи, Алешка!

– Нет, – говорил Старой, – умолкнуть не могу…

– Ты про царя сказывай, – стараясь перебить их и наливая чаши, просил дед Михайло Черкашенин. – Про баб – в другой раз. Баб мы добудем.

– В Багдад султан сбирается, а наши, видно, не пойдут.

– И дело. Развяжем руки под Азовом. Хотя б скорее!

В крохотной землянке пили за Дон-реку, за баб хороших и пригожих; за славных атаманов и казаков; за тех, которые в неволе у султана, у крымского татарина…

Есаул Ванька Поленов примечал дела донские, ходил под стенами землянки, подслушивал. Никто не думал о нем, все были заняты другим делом. В Черкасске-городе, вверху, внизу, по юртам, в Голубом и Монастырском пели, гуляли, допивали остатки пива и вина перед задуманным походом на море и в Крым. На всех улицах слышались песни, веселый говор, суета, менялись оружием, конями. В землянках чинили седла, одежду. Бабы сушили мясо, сухари да рыбу, латали сумы. В каждом жилье варилось что-нибудь, дымило и шипело.

Старой проснулся на заре, вышел из землянки и присмотрелся к синеватой дымке, которая поднималась на востоке. Пошел к Дону, умылся холодной водой, расправил плечи, потянулся всем телом, вздохнул и крикнул, заметив вдали идущего к нему Левку Карпова:

– Эге! Казачина! Коней бы поседлать да на Сечь скакать нам живо… Давай коней!

Левка Карпов побежал назад, и вскоре старики подвели к землянке двух коней: белого танцующего коня – Алеше Старому и рыжего – Левке Карпову. Седельца черкесские, стремена посеребренные, уздечки с шишками острыми, позолоченные бронзой. Попоны: одна – вишневого цвета, другая – ярко-красного.

– Ни пуха ни пера! – сказал Татаринов. – Езжай. Скажи Богдану все как есть. Пойдет – нам любо! А не пойдет – то нам не любо. Вспомянет нас, и мы его вспомянем… Всем войском будем ждать…

46
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru