Пользовательский поиск

Книга Утоли моя печали. Содержание - 4

Кол-во голосов: 0

– Таблетки глотать, например?

– Да не глотал он ничего!.. О покойнике плохо не говорят, но любил он подсматривать за всеми. Бродит и бродит ночами… У него даже прибор ночного видения был.

– За тобой подсматривал?

– Когда стал с иностранцами работать, – не сразу признался егерь. – Мне запретили их домой приглашать. Ну, чтоб не видели, как мы живем… А один ко мне напросился – отказать не мог. Немец Герхард, старик уже, в войну воевал против нас и до Москвы дотопал… Целый вечер у меня пробыл, все ребятишек по головам гладил – гут, гут. Руссише киндер гут… Конфетки им дает, а они не берут. Герхард и обиделся, говорит, мол, киндер гут, но уж больно дикие. Немец же, ничего не понимает… Я-то и не знал, что под наблюдением Якова Ивановича нахожусь. Потом на меня анонимка пришла, я ни в зуб ногой – вроде и не видел никто. Жена мне говорит, так акушер под окнами торчал. Она у меня глазастая… Заметила его да отогнать постеснялась. Ребятишек принимал и несчастный… А меня потом потащили, дескать, чего страну позоришь, почему твои дети конфетки не взяли, мол, воспитывать надо. Чего их воспитывать, если они не берут?

– А почему не берут?

– Да не берут, и все! Ну не берут! Не знаю почему… Меня же чуть тогда из егерей не пнули, до последнего предупреждения оставили… Все голландца мне поминали, дескать, ты виноват…

– Слушай, ты как-то обмолвился, будто Николай Кузминых – оборотень, вдруг сказал Бурцев. – Понимаю, ты с похмелья был… Меня другое интересует. Странная это была семья, правда? Все любили и уважали, а никто о них ничего толком не знает. А на тебя показывают, ты к Кузминых часто ходил, с Николаем дружил.

– Ну ходил. Ну и что?

– Например, видел когда-нибудь у них дедушку, старца?

– Как же, видел, и не раз, – с готовностью сообщил Вохмин.

– Чей он был? Родственник или чужой?

– Дальний родственник, настоящий кержак. С длинной бородой ходил, до пояса была, сивая такая.

– Ты с ним разговаривал? – ощущая волнение, осторожно спросил Сергей.

– Раза два, по случаю.

– Говорят, он уж рассудка от старости лишился?

– Ну да, лишился! – засмеялся егерь. – Нас с вами бы за пояс заткнул по рассудку. Умнейший был старикашка, только говорил мало. Конечно, было у него что-то непонятное…

– Что, например? – Бурцев сделал стойку.

– Как сказать… Я, когда первый раз пришел к ним, у Николая денег занимал на мотоцикл… Дедушка этот подозвал и левую руку мою взял. Подержал так с минуту и говорит, ну теперь ступай, теперь вся твоя родня спасется.

– Родня или род?

– Ну да, род. Род твой спасется. К чему сказал?.. А в другой раз я ночью приходил, летом, деньги опять занимал… Он на улице стоял, воздухом дышал. Пока Николай за деньгами ходил, мы с ним поговорили. Он про звезды рассказывал, все наизусть знает, как астроном. И зрение было – я тебе дам! Показывает мне пятно из звезд и спрашивает: «Сосчитай, сколько их там». Я только девять различил, а он семнадцать!.. Говорит, по этому созвездию древние определяли, зрячий ребенок или слепой. Я теперь своих ребятишек так проверяю, они у меня стоят и звезды считают.

– И сколько же насчитывают?

– Кто сколько, а я меньше всех. Жена у меня самая глазастая, тоже семнадцать видит.

– А как его звали, старца? – спохватился Сергей. Вохмин смутился, развел руками.

– Вот не знаю!.. Дедушка да дедушка. У старых людей имени-то не спрашивают, зачем оно?

– В чем он одет был?

– В чем?.. Да как все старики: рубашка, застегнутая на все пуговицы, штаны и сапоги, хромовые, начищенные, в темноте даже блестят. А, еще безрукавка была, собачья или волчья – не помню.

Он замолчал, услышав за стеной голос жены, воркующей с младенцем, и перешел на шепот:

– А что, интересует этот дедушка? Его уж и на свете давно нет.

– Где схоронили, не знаешь? – Бурцев тоже стал говорить шепотом.

– Вроде, в Угличе. Они и Николая туда увезли

– Нет там ни дедушки, ни Николая…

– Как – нет?

– Нет, и все. Ладно, ты мне вот что скажи. Когда Сливков умер, твоя глазастая жена была в больнице. Она что-нибудь там видела или нет?

В прекращенном деле находилось несколько объяснений больных и рожениц, в том числе и Вохминой, и все практически одинаковы: никто ничего не видел и не слышал…

Местные правоохранители подтягивали все к наркомании или самоубийству.

– Она, если что и видела, не скажет, – уверенно заявил Вохмин. – Хоть под пыткой.

– Почему?

– Почему, почему… За детей боится. Такая орава, случись что…

– А если с ней поговорить? Сделай услугу, выручи. Мы же тебя выручали.

– Ох, не знаю. Аж сердце сосет, – загоревал егерь. – Она и мне не откроется. Глазастая, но совсем не языкастая, молча живет.

Похоже, и дети в этой семье жили молча, потому что при таком обилии их за стеной поддерживалась тишина, и лишь изредка едва слышно доносились затаенный шепот и шаги на цыпочках.

И уже уходя из дома Вохминых, покидая этот долетевший до нашего времени отблеск Древней Руси, Бурцев наконец увидел жену егеря.

На фоне золотистой стены, под часами с кукушкой сидела истинная мадонна, кормила грудью обнаженного младенца, опустив на него огромные глаза. Она оказалась неожиданно молодой и, несмотря на полчище рожденных детей, свежей и неутомленной. Облик ее непроизвольно притягивал взгляд, так что Бурцев запнулся о ножку кровати и только тогда стряхнул оцепенение.

И не выдержал, присел перед ней, чтобы увидеть опущенные на ребенка глаза, спросил, чувствуя, что густо краснеет:

– У вас мальчик или девочка?

– Девочка, – одними губами проронила она, не отрывая взгляда.

– А сколько ей?

– Скоро будет год…

– Роды принимал Яков Иванович?

– Я ничего не знаю! – чуть поторопилась мадонна и приподняла веки. Ничего не видела.

– Нет-нет, я хотел спросить о другом, – тоже поспешил Бурцев. – Была такая учительница, звали Ксения… Вы не вместе рожали?

Он не надеялся услышать положительного ответа, но услышал его.

– Она тоже родила девочку.

– И вы… ее видели?

– Ну конечно… Лежали в одной палате. Там всего одна палата осталась для рожениц. И детей теперь не уносят…

– А какая она? Какая?

Мадонна подняла веки чуть выше и почти уже взглянула на Бурцева, но в это время над головой ее закуковала кукушка, и все дети от мала до велика стали считать полушепотом:

– Раз, два, три…

Она тоже считала, и занятие это, казалось, сейчас важнее всего на свете.

На счете семь Бурцев словно вынырнул из этого параллельного мира и оказался в конце двадцатого века, под вечереющим небом, среди умирающих стен города.

4

И уже ночью, когда Бурцев только что начал засыпать, приняв стакан водки вместо снотворного, в дверь осторожно постучали. Он открыл глаза, достал пистолет, лежащий под боком, свернул предохранитель и едва только удержался, чтобы не выстрелить в дверь. Переложил оружие в другую руку и больно укусил себя за указательный палец.

За дверью оказался егерь Вохмин, почему-то печальный и непривычно задумчивый. Выпить водки он отказался, хотя любил халяву и не стеснялся признаваться в этом.

– Значит, это… Так все дело было, – начал он путано. – Ну там, когда это… Когда акушера отравили. Он дежурил, как ни говори, четыре роженицы в палате скопилось, случай редкий сейчас… Ночью подъехала машина, «уазик» – буханка, но не «скорая», без крестиков. Стали стучать и говорить, чтобы акушера позвали на выезд, дескать, в деревню надо ехать, за сорок километров. Роженица там, нетранспортабельная, уже воды отошли. А там вместе с моей супругой учительница одна местная лежала, Ксения Васильевна, тоже девочку родила… И вот она вскочила да как закричит: «Не впускайте! Не впускайте! Не открывайте двери!» И схватила своего ребенка, к себе положила. Новорожденные сейчас у нас, как в Америке, вместе с матерями лежат, потому что мало… Ну, бабы давай ее успокаивать, дескать, сон тебе дурной приснился. На всякий случай заперли дверь в палату и снова легли. Никто ведь и не знал тогда, что за Сливковым приехали. Дежурная сестра из приемной открыла и впустила двух мужчин. Они пошли к акушеру в кабинет и стали разговаривать громко, и ругались. Это потом уж сестра рассказала… Учительница эта, говорят, лежала и все шептала: «Зачем впустили мертвые души, зачем?..» Она у нас была не то что ненормальная, а какая-то не такая, как все… Приезжие мужики заругались и ушли, сказали сестре, что акушер пьяный в драбадан и ехать не может, придется бабку-повитуху искать. Ну, поматерились и уехали. Потом, дежурная сестра говорит, Яков Иваныч вышел из кабинета – пьянющий, ничего не видит, глаза таращит. Пробурчал что-то и назад ушел. А через час заглянули – акушер-то уже готовый…

82
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru