Пользовательский поиск

Книга Секрет государственной важности. Содержание - Глава двадцать девятая ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ ФЕЛЬДФЕБЕЛЯ ТРОПАРЕВА

Кол-во голосов: 0

Его улыбку видела Таня. Девушка сидела не шевелясь. По едва ощутимым движениям Фединой руки, по словам, вырывавшимся у него, она старалась догадаться о его переживаниях. Может быть, она сможет помочь… Федя лежит в постели с простреленной грудью; не много было надежд на выздоровление. Таня почти не отходила от него, долгими часами неподвижно сидела у изголовья.

Партизанский фельдшер Иванченко с грубоватой прямотой как-то сказал:

— Выкарабкается парень — пусть благодарит Татьяну.

Когда Федя приходил в сознание, днем ли, ночью, — он всегда видел возле себя Таню. Пряча свою боль и усталость, она с неизменной улыбкой встречала воспаленный взгляд юноши, отвечала на бессвязные вопросы. Временами Таня со стесненным сердцем слышала его яростный бред, давала успокаивающее питье, меняла холодные компрессы.

Шли дни за днями; Федя поправлялся медленно, трудно. Больной, слабый, он стал всем для Тани. Она поднимет, выходит его!

…Федя вспомнил старого знакомого, Намунку. «Его убил поручик Сыротестов. Намунка был врагом моих врагов, — затрудненно размышлял Федя. — Значит, он был моим другом. Значит, я не ошибся». Перед его глазами — покоробленное возрастом бронзовое лицо ороча.

Опираясь на длинную жердь, он ведет их к сталактитовой пещере. Крутой подъем, Федя выбивается из сил, Намунка протягивает ему кору лимонника.

«Его кушай надо, шибко хорошо. Большой сила давай, отдыхай не надо… Кусай, кусай, потом проглоти».

Жует Федя горькую кору лимонника… Во рту противно, жжет грудь, он стонет…

Заботливая рука подает ему пить. Федя с жадностью делает несколько глотков, боль постепенно стихает.

Мысли несутся со страшной быстротой. Он и Таня стоят в его прежней каюте, там, внизу…

— Ты любишь меня, Танюша?

Федя со страхом и надеждой ждет ответа, робко берет девичью руку, чувствует ее нежную, живую теплоту.

— Люблю, Феденька, — едва слышится в каюте. Не в той — здесь, в капитанской.

Юноша сжимает Танину руку, открывает глаза. На него смотрят печальные синие глаза подружки.

Мысли несутся дальше. Федя видит старика буфетчика.

«Капитан наш каков оказался! А я-то ему и бельишко стирал, и в тазу, как ребеночка, банил, — шевелит седыми усами. — Поймал, говорит, партизана, — это он на тебя…»

Тоже друг… Совсем неожиданный. Капитанский холуй, как его называли на пароходе. Федя считал его врагом. Евграф Спиридонович всегда был на стороне капитана. А вот поди же, когда настал момент, сумел разглядеть людей.

Опять начался жар…

Слышится глухой шум. Это отзвуки волн на пустом, погибшем корабле. Он медленно двигается в темноте, боясь ушибить босые ноги. Музыка, он слышит музыку…

Друзья и враги… Если бы они носили форму, как солдаты. Друзья — синюю, а враги — желтую. Тогда никто никогда не ошибался бы. Федя вспомнил, как в машине он вытаскивал гаечный ключ против Виктора Никитина. Ему стало стыдно: хотел ударить друга, спасшего их в тот страшный день, когда беляки захватили корабль. Как он ошибся! Надо быть осторожным, но не шарахаться от людей и не ходить с повязкой на глазах.

Федя уже отчетливее сознает, что лежит в капитанской каюте. Но как зыбка еще, прерывиста сознательная мысль. Друзья и враги… Они ходят перед ним в разноцветных одеждах совсем бестолково, взад и вперед, вперемежку. Бриг в золоченой раме… Корабль, на котором плавал молодой капитан Гроссе, коротенький человек с носом-пуговкой, капитан-контрабандист. Он тогда уже был врагом. Оскар Казимирович взбирается по вантам на грот-мачту. Да-да, на нем желтая куртка врага… Вдруг все друзья и враги в желтом и синем побежали… Их становится все больше, больше…

Великанов открыл глаза. Он увидел длинную фигуру в белом халате. Фельдшер Иванченко. Рядом с ним комиссар Репнин, командир партизан Барышников. Степан Федорович, улыбаясь, что-то говорит ему, но Федя не может понять ни одного слова… Исчезли… Федя снова открывает глаза и видит заплаканное лицо Тани. Она не исчезает. Шевельнул рукой, лежащей поверх одеяла. Девушка поняла и вложила его руку в свою.

Долго лежал юноша, не шевелясь, смотрел на пучки сухой травы на потолке. Он ощущал теплоту Таниной руки, аромат ее волос. Ему было хорошо.

Ночная партизанская вылазка в бухте Безымянной окончилась полным разгромом карательного отряда. Застигнутые внезапно, солдаты не долго сопротивлялись. Многие сдались в плен, некоторые убежали в тайгу. Капитан Гроссе был арестован и сидел на пароходе под замком.

Тяжело раненного Великанова на руках перенесли на «Синий тюлень».

Глава двадцать девятая

ПЕРЕВОПЛОЩЕНИЯ ФЕЛЬДФЕБЕЛЯ ТРОПАРЕВА

— Еще одно село наше, а дальше партизаны, спаси нас, господи, и помилуй. В каждом поселке партизаны… В такой одежде недолго под расстрел. — Худенький, веснушчатый попик, отец Мефодий, показал на фельдфебельские погоны Тропарева. — А солдаты уходят. У нас сотня забайкальских казаков стояла, — перешел он на шепот, — в соседнем селе — уфимские стрелки. Три дня назад прискакал верховой, казаки собрались и тут же съехали. И уфимцы тоже, спаси нас господи Японская императорская армия эваку…ируется, — запнулся он на незнакомом слове. — Земской рати одной не с руки оставаться, тоже, говорят, за море уходит.

Отец Мефодий рассказал много новостей, одна другой тревожнее. Он оказался очень сведущим и еще более словоохотливым.

Лидия Сергеевна испуганно посматривала на Тропарева. Но он, казалось, не обращал внимания на болтовню деревенского попа и, отдуваясь, тянул из блюдечка обжигающий чай.

Почти месяц пробирались беглецы. Часто приходилось останавливаться в курных балаганах, блошиных фанзах, а то и прямо в лесу. Иногда их подвозила попутная подвода или лодка.

Сегодня, после долгого мыканья по тайге и дикому малонаселенному побережью, их первый раз ждали кровати с чистыми простынями. И общество человека, от которого они могли не таиться. Раньше тоже попадались русские поселения, но они обходили людей стороной, боясь партизан. Теперь Владивосток был близко.

Поповский батрак истопил баню. Опять почаевничали. Тяжелые дни и ночи, казалось, остались позади, но все пережитое было еще свежо в памяти.

Сибиряк Тропарев не унывал на всем пути и, казалось, был сделан из железа. На нем все держалось. Когда Лидия Сергеевна изнемогала, он брал ее на закорки и нес. Встречавшиеся им орочи и удэгейцы угощали лучшим, что было у самих, снабжали едой на дорогу. Лидия Сергеевна по-прежнему брезгливо осматривала каждый кусок из рук «дикарей». Однако уплетала за обе щеки и вяленую рыбу, и пшенную кашу, сваренную с сухой молотой кетовой икрой.

К Афанасию Ивановичу Веретягина относилась как к необходимому предмету. Терпела его присутствие, как терпят лакея или кучера. В то же время она побаивалась и слушалась его беспрекословно. А добродушный фельдфебель, как всякий сильный человек, оберегал ее, хотя она и оставалась для него чужой и непонятной.

Наутро путники покинули гостеприимный дом отца Мефодия. До соседнего села было около сорока верст. Поп предлагал подводу, но Тропарев отказался. Он хотел без посторонних все хорошенько обмозговать. Наступили решающие дни.

Не доходя до села, устроили привал, разложили под скалистым мысом костер. Фельдфебель и Лидия Сергеевна молча сидели возле него, ожидая, пока закипит помятый жестяной чайник. Афанасий Иванович задумчиво смотрел на огонь, не обращая внимания на полчища гнуса, вьющегося над головой. «Раб твой гибнет в неверии, — вздыхал он. — Тело черви сожрут, душу неведомо како устроит господь».

Скала, у которой они расположились, была похожа на человеческую голову. Плоское гранитное лицо, раскосые глаза, мохнатая папаха. Веретягина долго не могла отвести взгляда. Когда над скалой проходило облако, ей почудилось, что скала валится на нее, и она отвернулась. Теперь она увидела дерево, похожее на пальму, росшее, как ей показалось, прямо из камней. Листья большие, метровые, перистые. Особенно ее поразили острые шипы на стволе.

79
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru