Пользовательский поиск

Книга Секрет государственной важности. Содержание - Глава двенадцатая МАШИНЫ НЕ СЛУШАЮТ СТАРШЕГО МЕХАНИКА

Кол-во голосов: 0

— Один из героев Гофмана, — говорила Веретягина, — сказал: «Жизнь — безумный кошмар, который преследует нас до тех пор, пока не бросит наконец в объятия смерти». Я с каждым вздохом вбираю в себя смерть, мне слышится лязг незримых цепей. — Она то и дело замолкала, окидывая слушателей пустыми глазами. — Иногда я вижу совсем ясно, как я умираю, как душа покидает тело… Боже, воздух, которым мы дышим, наполнен призраками! — Мадам Веретягина прислонилась к поручику.

— Лидочка, вы выпили сегодня лишнего, — упрекнул ее Сыротестов. — Я говорил — не надо, у вас чрезмерная возбудимость нервной системы, опять всю ночь придется не спать. У вас просто изощренная чувствительность.

— Что нас ждет? Одни ужасы, — не слушая, продолжала Лидия Сергеевна. — Смотрите, вы не видите? Там безумие, — показала она куда-то рукой и стала декламировать:

С обильем царственным одежда ниспадает
До щиколотки сухой,
Немой зияет мрак в пустых ее глазах,
И череп, убранный изысканно цветами,
Тихонько зыблется на хрупких позвонках…

Лидия Сергеевна истерично захохотала.

«Вот дьяволица, — подумал старший механик. — Как это поручик ночует с ней в одной каюте? На всю жизнь страха наберешься».

— На пути много камней, много крушений. Николай Анисимович, милый! — воскликнула она, увидев механика. — Вам не страшно внизу? Железные руки машины схватят вас…

Старший механик только покосился на нее и подошел к Сыротестову.

— Я хотел бы с вами поговорить, — нетвердо произнес он, — с вами лично.

— Говорите, Николай Анисимович; пусть вас не стесняет Лидия Сергеевна, — ответил поручик. — А этот поп не услышит, — кивнул он на американца, — пьян.

Он налил полстакана коньяка и поставил перед стармехом.

— Вдруг наш пароход утонет? Я останусь в подводном царстве, — опять заговорила Лидия Сергеевна. — Рыбы будут рвать мое мясо, раки обгложут кости.

— Ну довольно, милочка… — обернулся к ней Сыротестов. — Кстати, мертвым все равно: они ничего не чувствуют.

— Достаточно того, что я, живая, об этом думаю, — мрачно возразила Веретягина. — Ай, я чувствую, как меня кусает рыба! — Она схватилась за бок, потом за спину. — Ай, одна впилась в грудь… — Лидия Сергеевна затихла, но ненадолго. — Господа, посмотрите! — раскрыв книгу, воскликнула она. — Вот вам буква «ять». Здесь крест, а это держава. Буква «ять» символична, она означает монархию. Недаром большевики отменили эту букву — они отменили судьбу России…

Ни поручик, ни старший механик никак не отозвались на это открытие Веретягиной.

— Динамо-машина повреждена, стучит в цилиндре. — Фомичев с гримасой отодвинул стакан. — Я подозреваю злой умысел, — скороговоркой сказал он Сыротестову, желая побыстрее избавиться от неприятного дела. — Надо допросить машиниста…

Договорить Фомичев не успел. Снизу донесся металлический грохот, свист пара… Электричество погасло.

— Боюсь, я боюсь! — крикнула Лидия Сергеевна. — Черная пелена! Боюсь… Свет! Дайте света…

Старший механик, чиркая на ходу спички, кинулся к машине.

Очнувшийся американец, хватаясь за что попало, принес из каюты яркий аккумуляторный фонарь. В салоне словно зажгли камин.

На мостике поднялся переполох. Потухли ходовые огни. В штурманской и в рулевой темнота. Только масляная лампочка в медном колпаке магнитного компаса бросает слабые блики на лицо рулевого.

А ветер все набирал силу. Брызги захлестывали палубу и правое крыло мостика. Пароход валило с борта на борт. На корме жалобно мычали коровы. Их мучила качка и заливала соленая вода. Животные свалились с ног, елозили брюхом по скользкой палубе.

Из машины свистнула переговорная труба. Вахтенный механик передавал на мостик печальное известие: авария, света не будет, динамо-машина вышла из строя.

Глава двенадцатая

МАШИНЫ НЕ СЛУШАЮТ СТАРШЕГО МЕХАНИКА

На шлюпочной палубе, позади штурманской рубки, — судовая радиостанция. Это владения Ивана Курочкина, радиотелеграфиста с длинным постным лицом и английскими усами-щеточками под носом. Он заменил своего коллегу из Добровольного флота, задержанного в контрразведке. Курочкин появился во Владивостоке на пароходе «Франц Фердинанд» в числе врангелевцев, бежавших из Крыма в двадцатом году. Он был давно озлоблен и виновниками всех бед считал большевиков. Владивосток казался ему единственным уголком России, где можно спокойно переждать смуту, не боясь чрезвычаек и комиссаров. Он плавал на поверхности жизни. Вдумываться в происходящее не хотел. Признавал только начальство и деньги, на остальное смотрел в высшей степени наплевательски.

Полковник Курасов нашел в нем расторопного и верного человека.

Сейчас радиотелеграфист, согнувшись над столом, выстукивал на ключе свое первое донесение полковнику. В стеклянных колбах передатчика что-то потрескивало и вспыхивало синим огнем. В радиорубке остро пахло озоном.

Передав телеграмму, Курочкин вынул из кармана круглое зеркальце и стал кокетливо рассматривать свое бледное, испитое лицо. Впрочем, он нравился сам себе. Он подмигнул зеркалу, сжал пальцы в пучок и громко их чмокнул, изобразив нечто подобное воздушному поцелую.

Иван Курочкин был франтом, любил покрасоваться на Светланке в соломенной шляпе, помахивая тросточкой. На правом мизинце он отращивал и холил длинный ноготь. Малейшее неуважение к своей персоне переживал болезненно. Здесь, на пароходе, его очень угнетало, что кают-компания была для него закрыта. Поручик Сыротестов раз и навсегда запретил Курочкину, пребывающему в унтер-офицерском чине, столоваться вместе с офицерами.

Кроме уязвленного самолюбия, радиотелеграфиста волновало другое: он считал, что именно в кают-компании можно узнать самое интересное для полковника Курасова. Тем более сейчас, когда тут происходят столь загадочные события.

Наконец выход был найден. Он решил привлечь к своей работе уборщика, и сегодня здесь, в радиорубке, должен был произойти важный разговор. Посматривая на часы, Курочкин бубнил одни и те же слова солдатской песни:

Пей, гуляй, четверта рота,
Втора рота — на работу.

Ровно в назначенное время появился Федя Великанов.

— Здравствуйте, Иван Федорович! — вежливо сказал он.

— Здравствуйте, здравствуйте, Великанов! — Курочкин протянул Феде маленькую руку с холеным ногтем на мизинце. Голос у радиотелеграфиста вкрадчивый, нежный. Хитрыми глазами он разглядывал юношу.

Для разгона Курочкин поговорил о том о сем: где живет Федя, кто его родители, а потом перешел прямо к основному.

— Ты в каютах убираешь, обслуживаешь господ офицеров, в кают-компанию вхож… Так я говорю?

— Ну? — Федя старался понять, к чему он клонит.

— Вот я и хочу тебя попросить: прислушивайся, что господа говорят. Если что касаемо партизан или Советской власти услышишь, то мне доноси без задержек.

— А если ругают Советы, тоже вам говорить? — прикинулся Федя дурачком.

Но, к его удивлению, радиотелеграфист ответил:

— Все говори, а я уж разберусь, что к чему.

Великанов пришел в замешательство. Что делать? Он было оскорбился, вспыхнул и хотел наговорить Курочкину всяких слов. Потом решил скрыть свои чувства: «Пожалуй, лучше поладить с ним, быть поближе к радиорубке — может пригодиться».

И Федя молча слушал.

Курочкин долго поучал его. Намекнул, что на пароходе, наверно, действуют злоумышленники, которых следует вывести на чистую воду, и как можно скорее. Несколько раз он почесывал ногтем мизинца под носом, и тогда в щетке усов слышались странные шелестящие звуки.

В заключение радиотелеграфист дал Великанову бутылку спирта и две пачки дешевых папирос.

— Это тебе задаток. — Он улыбнулся. В его улыбке было что-то наглое и вместе с тем трусливое и заискивающее.

31
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru