Пользовательский поиск

Книга На морских дорогах. Содержание - Глава седьмая. Мы остаемся на корабле до конца дрейфа

Кол-во голосов: 0

Грянули аплодисменты, раздались приветственные крики. Весь наш экипаж бурно приветствовал Родину.

А потом за столом мирно потекла непринужденная дружеская беседа. Мы перебирали наиболее важные события минувшего года, мечтали о будущем, говорили о родных и близких, которые — мы были уверены — в эти часы вспоминали нас теплым словом. Когда подходил очередной срок радиосвязи, Полянский отправлялся в свою рубку и некоторое время спустя возвращался оттуда с ворохом приветственных телеграмм.

Веселье было в полном разгаре. Алферов и Шарыпов плясали русскую, потом наши механики пели хором любимую песню Полянского «Раскинулось море широко», потом кто-то опять плясал…

Но к часу ночи все утихло, и мы прильнули к репродукторам. Сейчас должна была начаться радиопередача из Москвы, посвященная дрейфу «Седова». И вот наконец хорошо знакомый голос диктора произнес:

— Начинаем передачу для экипажа ледокольного парохода «Георгий Седов».

Несколько часов продолжался праздничный концерт. Были выполнены решительно все наши заявки, за исключением одной: Краснознаменный ансамбль песни и пляски был далеко от Москвы, и устроители концерта извинились перед Трофимовым за то, что не могут выполнить его просьбу. Зато программа концерта была значительно расширена за счет дополнительных номеров, и мы просидели у репродуктора до половины четвертого утра.

Все расходились по своим каютам довольные и счастливые, полные радостного сознания тесной близости с Родиной, дружеские голоса которой доносились к нам за тысячи километров. Что могло быть сильнее и ярче этого ощущения?!

В 9 часов утра 24 октября радиодежурство А. А. Полянского закончилось, и его сменил Николай Бекасов. Александр Александрович заснул. Через некоторое время он почувствовал, что его кто-то тормошит. Это был Бекасов. Молодой радист был чем-то взволнован.

Полянский вскочил:

— Ты чего? Сжатие началось?

— Нет, — ответил Бекасов. — Челюскин зовет к аппарату старшего радиста. Там есть для передачи важная радиограмма.

Сон у Полянского мгновенно рассеялся. Таких случаев еще не было. Что могло произойти? Он подошел к аппарату. Стараясь замаскировать свое волнение, простучал ключом старшему радисту мыса Челюскин Ворожцову шутливое приветствие:

«Что ты хочешь сообщить мне, Вася? Я всегда рад беседе с таким приятным человеком».

Но Ворожцов не ответил на шутку. Он сообщил:

«Принимай радиограмму».

Полянский стал записывать.

А через несколько минут он, обычно спокойный и уравновешенный, вихрем ворвался в кают-компанию, где в это время завтракали Трофимов, Соболевский, Токарев и я, и протянул мне телеграфный бланк. Слова у него от волнения не шли с языка, и он вымолвил прерывающимся голосом:

— Вот… нам… из Кремля… Поздравление… С годовщиной дрейфа…

Я громко прочел телеграмму:

«Из Москвы 3327—63—24-02—00

Ледокол «Седов»

Капитану Бадигину

Парторгу Трофимову

В годовщину дрейфа шлем вам и всему экипажу «Седова» горячий привет. Уверены, что с большевистской твердостью советских людей вы преодолеете все трудности на вашем пути и вернетесь на Родину победителями.

Жмем ваши руки, товарищи!

По поручению ЦК ВКП(б) и СНК Союза ССР

И. Сталин.

В. Молотов».

Когда я кончил читать, воцарилось молчание. Мы все смотрели друг на друга, словно не веря своим ушам. Потом раздались аплодисменты. Я скомандовал:

— Будить всех! Немедленно всех сюда!

В кают-компании сделалось шумно. Мы обнимались, кричали «ура», еще и еще раз читали радиограмму.

Стихийно возник митинг. Хотелось сказать очень много, но, как и у Полянского, у меня в первую минуту пропал дар речи: все слова, какие я знал, казались бледными и недостойными чувств, которыми была полна душа. И речь получилась очень короткой:

— Отныне 24 октября — самый великий и незабываемый праздник нашего экипажа… Будем же работать так, чтобы оправдать доверие нашей великой Родины.

Трофимов предложил послать ответную телеграмму. До конца срока радиосвязи с мысом Челюскин оставалось всего десять ми-пут. Не хотелось откладывать составление ответа до следующей передачи. Поэтому Полянский помчался в рубку предупредить Ворожцова, что будем передавать ответ, а мы с Трофимовым сели составлять телеграмму.

Я взял обрывок навигационной карты и вооружился карандашом.

Писать было легче, чем говорить, — слова лились из глубины души. Но нам хотелось получше отредактировать каждую фразу. Поэтому 10 минут, отпущенных Полянским на составление ответной телеграммы, пролетели мгновенно, и мы не успели даже переписать ее текст набело. Впрочем, быть может, так получилось даже лучше. Невзирая на некоторые стилистические погрешности, телеграмма со всей искренностью, непосредственностью восприятия отразила переживания, которыми мы были полны в эти минуты.

В 13 часов 12 минут наш старший радист уже связался со станцией мыса Челюскин. Через 10 минут эта телеграмма была передана с мыса Челюскин на остров Диксон, а еще через 10 минут радиоволны перенесли ее в Москву, в Кремль.

Жизнь на дрейфующем корабле течет крайне неравномерно. Двигаясь по воле ветров, такой корабль всецело находится в их власти. Людям трудно предугадать, что принесет завтрашний день: новый бросок к полюсу или отступление к более южным широтам, грозное сжатие или спокойные часы. Порой проходит неделя за педелей, месяц за месяцем, и не знаешь, что записать в своем дневнике: так похожи и монотонны дни. Но вдруг наступает неожиданная перемена, и каждый день приносит столько событий, что их трудно даже перечислить.

Именно такой период больших событий начался у нас вскоре после того, как мы отпраздновали годовщину дрейфа. Хотя льды унесли нас довольно далеко на север, обстановка вокруг «Седова» складывалась не лучше, чем в море Лаптевых, которое славится своим непостоянством. Вахтенный журнал и дневник наблюдений над жизнью льда по-прежнему пестрели записями о трещинах, разводьях, сжатиях, подвижках. Порой кораблю приходилось выдерживать весьма яростные атаки льдов, и тогда весь экипаж вступал в борьбу с ними.

Глава седьмая. Мы остаемся на корабле до конца дрейфа

20 января прибыла радиограмма Главсевморпути:

«Сообщите ледовую обстановку, возможность приема самолетов, подготовки аэродрома…»

Эта коротенькая радиограмма напоминала нам, что срок обещанной осенью эвакуации экипажа близок, что очень скоро мы должны будем передать судно смене, которая прилетит на самолетах.

Вопрос о смене экипажа предрешило памятное совещание на «Ермаке» 28 августа 1938 года. Нашему руководству, да и нам самим казалось, что больше двух зимовок в дрейфе провести физически невозможно. Поэтому, когда Шевелев заявил, что с наступлением светлого времени на самолетах будут присланы новые люди, все приняли это как должное.

Смущало нас только одно обстоятельство: сумеем ли мы силами пятнадцати человек подготовить аэродром? Ведь весной 1938 года над расчисткой посадочных площадок трудились сотни зимовщиков, и все же эту работу удалось выполнить лишь ценой большого напряжения. Но Герой Советского Союза Алексеев, участвовавший в экспедиции на «Ермаке», ободрял нас:

— Ничего, опыт у вас есть. Уверен, что подготовите для нас прекрасный аэродром…

Чем ближе подходило время к весне, тем больше было разговоров о предстоящей воздушной экспедиции.

Вообще-то говоря, мы могли радоваться смене. На редкость тяжелая зима, изобиловавшая сжатиями, авралами, тревогами, оставила глубокий след. Тоска по родным и близким, по солнцу и зеленой траве, просто по новым — пусть незнакомым, но обязательно новым — людям снедала каждого из нас.

Ведь это совсем не так просто — провести две долгие полярные зимовки в тесных каютах дрейфующего корабля, каждое утро и каждый вечер встречаться все с теми же людьми, всегда слышать одни и те же голоса, видеть одни и те же лица. Мы безошибочно знали друг друга по походке, по малейшим оттенкам голоса угадывали настроение каждого. Казалось, все давно уже переговорено, все выведано, и даже говорить-то, собственно, иногда было не о чем.

15
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru