Пользовательский поиск

Книга Ледяные небеса. Содержание - Дрожащие обломки

Кол-во голосов: 0

— Угу.

Винсент тихо посмеивается и поглядывает в мою сторону.

Может быть, он увлекся и сказал бы еще что-нибудь. Но вдали раздается шум и грохот, корабль сотрясает дрожь, заклепки пронзительно скрежещут в своих гнездах. Любого другого я в этот момент спросил бы, как он оценивает наши шансы вырваться из льдов.

Он встает и задувает свечу.

— Или ты собирался поджечь нас?

— Забыл. Извини.

— Да ладно.

— Ладно.

— Ну так все нормально, Блэкборо!

Заводить с ним какие-то отношения лишено всякого смысла. Все мы здесь упрямы и твердолобы. Но он, наш боцман, — самый упертый из всех. Я не могу припомнить, чтобы Джон Винсент говорил о чем-либо, кроме работы, долга или повиновения. Время от времени все говорят открыто о женщинах, девушках, о том, что они сделают или сделали бы. Он — никогда. Ходят смутные слухи о том, что наш боцман — другой. Невероятно. Наклеить на него ярлык «голубого» было бы слишком просто. Это то же самое, как, подобно некоторым, считать, что на самом деле Холи — девушка, по меньшей мере, кажется таковой. Те же самые рекомендуют провести ночь в собачьем иглу или, если не можешь с собакой, попробовать затащить в койку маленькую тигрицу Макниша — Чиппи. Или как следует порезанный кусок тюленьего мяса: «Оно теплое, мягкое и не орет». Винсент знает об этом, но молчит. Кто настоящий боцман, тот не потерпит болтовни с мачт, но если матросы свободны от вахты, он предоставит им свободу. Винсент ковыряет в носу, и мне кажется, что в его лысой голове всегда вертится одна мысль: пока эти сволочи делают свою работу, мне все равно.

— Главное, читать, — говорит он, прерывая мои размышления. — Читать книги и задирать от этого нос.

Точно, в этом вся штука. Работа. Вокруг нее здесь крутится все. Сделать работу, выполнить задание. Задание выполнено — новая работа, хоп-хоп. Поэтому он меня не любит. А может быть, он и любит меня втайне — кто может это сказать? И все равно он презирает меня за то, что не может загнать меня на фок-мачту, туда, где кончаются все мечты, потому что там либо ты работаешь, как все, либо живым не вернешься.

— Моя работа — подавать вам еду.

Мои слова он не удостаивает комментарием. К тому же Винсент устал. Он даже не смотрит в мою сторону. Его губы

раздвигаются, опять появляется язык и облизывает следующий листочек бумаги. Я должен смириться с тем, что споры с ним не приведут ни к чему, а на дружелюбие в отношениях с Джоном Винсентом надеяться также не стоит.

Ну и черт с ним. Мне ведь тоже не нравится, что он не может произнести пять слов, чтобы не оскорбить кого-нибудь. Сначала мне казалось, что в этом нет ничего личного, у него просто такая манера разговора. Но потом вдруг начались всякие гадости на полном серьезе. Он вдруг решил, что должен мне кое-что рассказать. В Гритвикене кое-кто из его людей хотел было преподать мне урок. Этот план не сбылся только потому, что Винсент прослышал о нем.

— Не повезло, паренек.

Он сожалеет, что я не получил по шее, а я — я должен быть ему за это благодарен.

Он заканчивает набивать папиросы и бережно складывает их в небольшую коробку, точно подходящую по размеру.

— Мне было наплевать, если бы они посадили тебя в мешок и пару раз окунули в бухту, — говорит он. — Ну, честно говоря, с корабельными «зайцами», которые подхалимничают и не признают старших, с ними только так и поступают, это знают и такие, как ты, насколько я понимаю своими куриными мозгами.

Колкость за колкостью, что он хочет узнать? Догадывался ли я об этом? Если я скажу, что Бэйквелл рассказал мне об этом, он обрушится на Бэйквелла, который точно так же принадлежит к команде Винсента. А если я скажу, что не знал, то окажусь дурачком, не имеющим представления о том, что действительно важно.

Самым умным было бы сказать: «Почему же это план сорвался? Они сунули меня в мешок и бросили за борт, я трижды достал до дна. Как раз это они и сделали!» И тогда посмотрим, кто завтра получит от боцмана за неповиновение.

— Я уже думал об этом, — говорю я вместо этого. И чтобы переменить тему, я встаю, подхожу к столу и беру книгу. — Спасибо за откровенность, Винсент. И за чай.

— Откровенность. Конечно! Пожалуйста, пожалуйста. Парень, да ты не в своем уме! Забери свою свечу. Но не зажигай, понятно?

— Не зажгу, обещаю. Спокойной ночи.

— «Обещаю», «спокойной ночи», — передразнивает он меня. — Такие дела у меня не проходят. И чтоб ты знал: никого не интересует, что ты читаешь в своих книжках. Всем наплевать, понятно это тебе?

— Понятно.

— Паренек, говорю тебе, о том, что происходит во льдах, в книжках не пишут. Это должно быть внутри, в крови. Мой дед был в Южных морях в восемьсот тридцать девятом году и утоп здесь, и никто не знает, где, когда и, прежде всего, почему. Но я знаю, о чем говорю, и мне не нужны книги. В тысяча восемьсот тридцать девятом — звучит! Осточертели мне гребаные ученые.

— Твое дело. А, Винсент, пока я не забыл: во время следующей вахты подашь мне чай с печеньем. Хорошо?

И теперь бегом отсюда!

— Следующей вахты! — орет он мне вслед. — До этого наша посудина, пожалуй, и не доживет. Ладно, вали отсюда, идиот!

Нет, друзьями нам не быть. Но должны ли мы оставаться врагами? А почему нет? Во льдах многому не научишься, но одно ясно: и вражда есть одна из форм союза.

Дрожащие обломки

Впервые дни октября стрелка наших антарктических часов в «Ритце» миновала девятичасовую отметку. Снаружи, на льду, мы видим все более отчетливые признаки весны: сначала ежедневные пробы воды, которые берет Бобби Кларк, показывают увеличение количества планктона, затем Уорди замечает первого одинокого королевского пингвина. Он выманивает любопытную птицу из небольшой полыньи, где она спокойно плещется, на нашу льдину и убивает ее ножом. Точно так же пару дней спустя Уайлд убивает первого тюленя-крабоеда, который осмелился подплыть слишком близко, чтобы отведать отходов из камбуза. Животные вернулись. Полгода провели они на Южных Оркнейских островах, на Южной Георгии или в Патагонии. Пока мы описывали круги во льдах, играли в театр и отстреливали наших собак.

Подавленность, не отпускавшая всех нас со времени июльского урагана, прошла с появлением первых признаков тепла и весны. Мы подняли на борт собак, в живых их осталось всего двадцать девять, при этом минимум десяток из них исхудали до костей. И как-то ранним утром, когда корабль внезапно без нашей помощи освободился из льда и оказался в центре окруженного льдинами озера, нам не удалось запустить двигатели, потому что из-за попавшего внутрь льда лопнули водоводы. Часы ушли на то, чтобы поднять замерзшие паруса. Мы прошли всего сотню метров, когда едва заметные волны превратились в ледяную кашу и снова заперли нас.

Торошение не прекращается, наоборот, из-за появления свободной ото льда воды места для дрейфа льдин стало больше, поэтому оно лишь усиливается. Сэр, шкипер и наши бывалые покорители льдов твердо убеждены в том, что мы выкарабкаемся, несмотря ни на что, и не упускают случая подбодрить тех, кто не верит в успех. Но самые упрямые среди нас, те, которые имеют свою голову на плечах — веселый Хуссей, стойкий и упорный Бэйквелл, Тетя Томас, Марстон, — лишь качают головой на вопрос о шансах корабля; они дремлют целыми днями, зевают во время вахт и колеблются между безразличием и желанием сдаться. Горько, но похоже, что если все окружающие рисуют всякие ужасы, почти невозможно заставить себя поверить в перемены к лучшему.

Что делать с надеждой, если никто не хотел даже слушать об этом? Я никогда не сомневался в том, что «Эндьюранс» выскользнет из льдов целым и невредимым, а теперь — нет, потому что той ночью в «Ритце» Винсент поведал мне, сколько шансов он дает нашему кораблю, — нисколько! С Бэйквеллом, Холнессом или Хау, с друзьями-товарищами я отмахнулся бы от таких речей как пессимистических. А с Винсентом я мог быть уверен в том, что он знает, когда враг сильнее.

41
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru