Пользовательский поиск

Книга Ледяные небеса. Содержание - Вражда

Кол-во голосов: 0

Во время церемонии ввода часов в действие Сэр ударился в мечты. Он совсем потерял голову:

— Уясните себе! Еще два часа! Мы должны справиться! Всего два часа должна продержаться стрелка на этих чертовых часах — и мы достигнем северной точки полуострова. — Он все чаще представляет себе момент, когда льды расступятся и «Эндьюранс» вновь вырвется на свободу. — Если наша шхуна сможет сделать это, джентльмены, она скользнет на воду тихо и нежно. Может быть, лишь ненадолго перестанет слушаться и станет раскачиваться. Но затем она поплывет! Затем поплывет!

Мы вешаем антарктические часы в «Ритце» рядом с флагом империи. Каждый вечер перед ужином Уорсли или Уайлд чуть передвигают стрелку вперед. И мы еще не пересекли девятичасовую отметку, когда поднялся треск и раздались удары — это море Уэдделла пыталось раздавить наше судно.

Вражда

Не успели мы пережить холода, как началось торошение льдов, которое не давало заснуть почти всем. С окончанием урагана в начале августа температура стала по-весеннему теплой минус двадцать градусов. Те, кто еще сохранил силы, без шапок, с лицами, защищенными лишь бородами и отросшими длинными шевелюрами, целую неделю счищают с палуб снег. Его так много, что лишь через пару дней стало казаться, что его уже меньше. Когда наконец снова показались мостик и собачьи клетки, освобожденная от многотонного груза шхуна поднялась над льдом на целый метр.

В небе мерцает бледно-зеленая пелена. Она уходит вдаль до самого горизонта, пульсирует, время от времени набухает и тает в темноте. Сверкающие зеленоватые лучи тянутся от звезды к звезде, и над верхушками мачт, так низко, что кажется, до них можно дотронуться, мерцают темно-красные огни, от которых иногда тянутся языки в безоблачное небо. По лицу Бэйквелла скользнул оранжевый отсвет: небо на востоке приобрело апельсиновый цвет. Мы оборачиваемся и видим над краем льда на западе не одно солнце, а целых три — одно настоящее и два ложных — оптический обман.

Даже присущее Бэйквеллу искусство витиеватой ругани сейчас пропало всуе. Он втянул щеки и вытаращил глаза. Кожа вокруг них стала сухой и натянулась. Он не смог подавить зевоту, но был действительно потрясен.

— Черт подери! — произнес он и не добавил ничего покрепче.

Все это было невообразимо красиво, в то же время этих нескольких часов господства призрачного света от невидимого солнца было достаточно, чтобы увидеть и понять, в какое тяжелое положение мы попали из-за снежного урагана. Прежде лед представлял собой сплошную твердую массу. Сейчас судно окружают бесчисленные хаотичные торосы, образованные гигантскими усилиями ветра и морского течения, сдвигавшими толстенные льдины. Польщенный тем, что его область знаний вышла на первый план, Хуссей заявил, что для корабля никакой опасности пока нет, потому что он находится в центре толстой и крепкой льдины. Но как долго это продлится, маленькому Узберду неизвестно. Он пожимает плечами и берет свое банджо. И сквозь убаюкивающую и ласкающую слух мелодию мы слышим, как кругом все трещит и грохочет.

Чем светлее становится день, тем отчетливее видны масштабы разрушений, которые наделали пришедшие в движение льды. Тропинки вокруг вышек более не существует. По левому борту на ее месте громоздятся отроги ледяной горы, по правому борту, там, где она упиралась в футбольное поле, появился местами сероватый, местами белый пролив, в зависимости от того, где он уже замерз. Черный флажок из тряпья, валявшегося в шкафу, в котором я прятался, раньше торчавший на верхушке ледяного конуса и указывавший дорогу к судну во время метели, теперь валяется переломанный в нескольких сотнях метров на торосе, куда его отнесли отливающие зеленым и синим цветом льдины.

По ночам, которые еще длятся по шестнадцать беспросветно темных часов, мы слышим, как льдины со стонами и скрипом пробивают себе путь через старый лед. Иногда они начинают выть громче, чем собаки, которые все еще сидят в своих иглу, но уже чувствуют, что их скоро вернут на борт. Потом вдруг воцаряется мертвая тишина. И длится до тех пор, пока в полусон не врывается грохот от образования новой трещины и приятную тишину каюты не нарушает оглушительный шум.

Бэйквелл вскакивает и кричит:

— Что это? Черт!

И пока мы вслушиваемся в темноту, я слышу, как стучат зубы Холи.

Бывают ночи, наполненные оглушительным стуком колес бесконечного поезда с пищащими осями, с одновременным ревом корабельного гудка и грохотом близкого прибоя. Однажды мне показалось, что где-то недалеко на льдине кричит какая-то старуха и все время слышится глухая барабанная дробь, — там, где вообще ничего не может быть — с другой стороны дощатой переборки, глубоко во льдах, рядом с моим ухом.

Как-то долгожданной ночью, когда можно было лежать на койке уже без меховых рукавиц, при свете свечи я перелистываю шеклтоновский экземпляр отчета об экспедиции «Бельгики» и перечитываю, что написал Амундсен о зимовке: «Парализованный ужасом, я отыскал в самом носу закуток и забаррикадировал его вонючими мешками с картофелем. Это не помогло. Я сбежал от остальных, но шум, звуки ударов, мой ужас и безмерная усталость остались. Они составили мне компанию в моей дыре».

Вот оно: безмерная усталость. Когда я прочитал это место впервые, то предположил, что звуки и удары, пугавшие Амундсена, были шумом драк. Сейчас я знаю, на самом деле это было торошение льдов, которое донимало его в его закуте и внушало ужас, из-за которого он не мог спать.

Взволнованный этим открытием, я беру книгу и свечку и выползаю наружу. В проходе еще можно услышать отдаленный треск льда, лишь в «Ритце» его обычно заглушают бормотание вахтенного и его посетителя и потрескивание печки.

Но бедняга, который сидит там на корточках, один. Только я собрался сказать то, что говорят все привидения: «Ну, что поделываешь? Чайку, нет?» — как вижу, насколько продвинулся список вахтенных. Скоро моя очередь. Проклятие!

— Дует. Давай входи или уматывай, — говорит Винсент и отодвигает свой стул в сторону. — Не нужно вести себя так, будто я тебя хочу сожрать.

Я кладу книгу на стол и ставлю рядом свечку, но не задуваю ее. Может быть, я сейчас уйду.

— Если создается такое впечатление, то я сожалею об этом. — Я сажусь рядом с ним и оглядываюсь в поисках Миссис Чиппи. Даже кошка сбежала. — Я этого не хотел.

— Да мне насрать, хотел ты или нет. — Он открывает заслонку печки, оттуда пахнуло горящим жиром. Он захлопывает дверцу ногой. Позади него, рядом с батареей принадлежащих Бобби Кларку горшочков из-под меда, на деревянной панели лежат и противно воняют полоски жира. Это наши антарктические духи. Винсент морщит нос и отворачивается. То есть, как мне показалось, делает все, чтобы не смотреть на меня.

— А сейчас я должен заварить тебе чаю, верно?

— Да не должен ты.

Он скалит зубы:

— Да нет, я должен. Это ведь приказ Сэра, или я что-то неправильно понял?

— Откуда я знаю, что ты понял?

Он встает, и передо мной возникает его здоровенная задница. Она настолько широка, что запросто может напугать. Он растапливает лед, кипятит воду, бросает в нее заварку, дает настояться, протирает стакан и наливает чай. Мы молчим.

— Готово.

Я прихлебываю чай и медленно возвращаюсь мыслями к книге, которую читал, а боцман — к занятию, которое был вынужден прервать, когда я нарушил его уединение. Он занят заготовкой папирос на завтра. Насыпает табак на листочек бумаги, раз, поворот влево, раз, поворот вправо, листочек свернут и отправляется в рот. Оттуда появляется колоссальный язык. И откуда у боцмана такая гладкая рожа? Кожа как литая. Ни одной поры, шрама или морщины, ничего. Руки Винсента похожи на рабочие перчатки, но лицо совсем как у ребенка.

— И… твоя рыбка, — спрашивает он, — она что поделывает?

— Не знаю. Во всяком случае, не трепыхается.

— Все время держишь при себе, а? — Голос его звучит почти ласково.

40
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru