Пользовательский поиск

Книга Ледяные небеса. Содержание - Ощущать важность жизни

Кол-во голосов: 0

— Чтобы заморозить мясо, сэр!

Он смотрит на меня вниз так, будто видит впервые.

— Возьмите. Все время можете брать, — весело говорит он.

Одним яростным ударом топора Грин разрубает ледяной блок, светло-голубые обломки и сверкающие кусочки льда со звоном сыплются в заполненный до краев мясом ящик. Мимо, словно на ходулях, проковылял Хау, в своем желтом костюме за час сидения в «вороньем гнезде» промерзший до костей. Грин замахивается на него топором, обнажает остатки зубов и растягивает губы от смеха, довольный своей шуткой, а Хау крутит пальцем у виска. Он с трудом преодолевает ступени. Колени отказываются сгибаться. Он знает, что ему придется просидеть не менее двадцати минут у печки в «Ритце», прежде чем он сможет стащить шапку с головы.

— Тюлень два румба на юго-запад, — оглушительно кричит Уорсли из «вороньего гнезда» в ярко-красный мегафон. Это единственный предмет, который можно видеть с палубы. — Поправка: три румба. Тюлень три румба на юго-запад!

Всего в километре по ту сторону от двойного кольца из маленьких и больших ледяных конусов, окружающих корабль подобно военному обозу, и внутри кольца из тридцати иглу, где стоят теперь собачьи клетки, и немного дальше вышки, утыканные палками от вымпелов, которые должны служить ориентирами в случае пурги и урагана, на открытом льду охотятся пять человек на собачьих упряжках и ответственный за снабжение мясом на велосипеде. Отсюда они кажутся небольшими, нечетко различимыми в снежной пыли и медленно двигающимися фигурками. Уорсли руководит ими из «вороньего гнезда», Крин и Маклин правят санями, Мак-Ильрой и Марстон сдерживают рвущихся собак, а Фрэнк Уайлд бежит пешком или на лыжах к месту, где лежит тюлень.

До корабля доносится только еле слышный звук выстрела.

— Слышал, мечтатель? Работы добавится, — говорит Грин и садится на готовый ящик, чтобы тот закрылся. — Плакали сегодня твои три часа.

Помимо ночных вахт, после которых человек на следующий день освобождается от всех работ, каждый из нас должен по три часа ежедневно выполнять свои непосредственные обязанности, таскать уголь, колоть лед. Оставшееся время каждый использует по своему усмотрению. Но, естественно, создание как можно больших запасов продовольствия перед тем, как через три недели наступит полярная ночь, является первоочередным делом, поэтому те, кто ездят на охоту, Орд-Лис, кок и я почти целый день заняты заготовкой, контролем и укладкой мяса для нас, собак и кошки, а также жира и ворвани для печей и ламп. И поскольку никто не обладает таким же острым зрением, как шкипер, ему приходится чаще, чем он должен, сидеть в «вороньем гнезде» и руководить охотниками, крича и размахивая флажками, предупреждая их о неожиданно появляющихся в полыньях косатках или морских леопардах. В соответствии с ежевечерне объявляемыми в «Ритце» расчетами мы заложили пять тысяч фунтов мяса и жира и сможем питаться ими три месяца, не притрагиваясь к концентратам и консервам.

Три месяца… К началу июля мы уже несколько месяцев будем жить в темноте.

Между тем люди внизу, на льду, разделились на две группы. Пока одна группа была занята тем, что старалась удержать обе упряжки собак, пытавшихся вцепиться в горло друг другу, другую группу ожидала самая тяжелая часть работы — разделка тюленьих туш, вес которых может превышать пятьсот фунтов. Начинает смеркаться, поэтому мне не видно, как Уайлд, Крин и Мак-Ильрой, который использует свои навыки хирурга, склонились над мертвым животным. Но я знаю (я видел это десятки раз), что каждый удар попадает в цель — нужно делать все как можно быстрее: пока тюлень еще теплый, те, кто занят его освежеванием и разделкой, не обморозят себе руки.

Первый, кто выныривает из сгущающихся сумерек, — это не погонщик собачьей упряжки и не Фрэнк Уайльд со своими лыжами. Это — Тетя Томас на своем велосипеде. Он приезжает, преисполненный спокойствия. Я сразу вспоминаю, как однажды мягким зимним вечером преподобный Хэккет вернулся в Пиллгвенлли с только что прошедших похорон.

— Не врежься в мачту!

Это Уорсли прилип к вантам на полпути к палубе и кричит в свой рупор. И Орд-Лис слегка касается пальцами капюшона и кивает.

Вскоре велосипед стоит, прислоненный к холодному ящику Грина. Орд-Лис почти полностью покрыт инеем, а на защитных очках и крае шапки повисли сотни крошечных сосулек.

— На велосипеде хорошо думается, — говорит он очень медленно и хрипло, потому что собачий лай заглушает все звуки и на льду все орут во все горло. — Мне тут пришло в голову: самая странная штука, которую привозили в эти места, это воздушный шар, на котором Скотт летал над островом Росса. Ты не читал о нем, Блэкборо?

Я, конечно, не читал, но я ему не верю.

— Назывался «Ева», насколько я помню. Скотт летал на нем только один-единственный раз, потому что сломался клапан. Будто бы он поднялся на несколько сотен метров. Возможно, Скотт от восторга все время выбрасывал мешки с песком.

Он хихикает, и сосульки на его бороде звенят.

— Ты знаешь, впрочем, что Уилбур и Орвилл Райт до самолета строили велосипеды?

— Эээээх, — воскликнул Грин, — надоели вы мне с вашими историями.

Ощущать важность жизни

Как раз в воскресенье, когда с неба сыпались крупные хлопья снега, мы в последний раз видим солнце. Некоторое время надо льдом висит густой полумрак, в котором на фоне горизонта можно различить застывший силуэт корабля. Но оценить расстояние сейчас почти невозможно, и даже лед перед лыжами видишь настолько расплывчато, что прогулка вокруг вышек становится опасной. Боб Кларк пробурил перед носом баркентины дыру во льду и с помощью укосины, закрепленной на утлегаре, вытягивает наверх всевозможных морских животных. Он уже несколько раз падал в ямы и спотыкался о гряду торосов — думал, что они находятся на расстоянии в несколько метров. Но это не уменьшало его страсти к собирательству. В десятках горшочков из-под меда, стоящих вдоль плинтуса в «Ритце» и испускающих при свете заправленных ворванью ламп синее и зеленое свечение, плавают странные зверюшки и растения, организмы, на которые никогда не падал свет и которые всегда жили в полной темноте. И мы жили бы сейчас в такой же темноте, не научись наши далекие предки извлекать огонь.

Мы не оплакиваем уходящее солнце. Оно придет снова всего лишь через полгода, но это не имеет никакого значения. Ведь это нельзя изменить. Макниш говорит, что в случае необходимости он готов построить солнце из дерева, а для Альфа Читхэма пришло время выдать свою ежемесячную шутку: в тот самый момент, когда лед поглощает последние следы солнечного света, Читхэм заказывает Макнишу купальные трусы из каштана.

Среди тех, кто как-то вечером собрался в «Ритце», не только я заметил, что с тех пор, как судно было подготовлено к зимовке точно к началу полярной ночи, Шеклтон больше не выглядит таким грустным и угрюмым. А его хорошее настроение улучшило настроение всех остальных. Он сам знает лучше всех, что является образцом для всех нас. Но его никто не упрекнет, если он когда-нибудь проявит слабость. Привычные вспышки гнева лишь доказывают, что он близко к сердцу принимает наше положение, а не погружается в уныние и горечь, к чему имеет склонность и для чего у него есть множество причин.

Том Крин никогда не подвергает сомнению принятые Шеклтоном решения. Том сидит лишь на два места дальше от меня. Я никогда не решился бы ему возразить, потому что его профиль, который я вижу перед собой, много лет висел в рамке на стене в комнате моего брата. Но все же у меня другое мнение. Я думаю, что способность Шеклтона поддерживать в нас интерес к нашему делу на самом деле основывается на глубоком сомнении. И когда он уверяет всех, будто не может отказаться от задуманного плана и от достижения намеченной цели, это не соответствует действительности.

Я думаю, что у него нет ни твердого плана, ни определенной цели. Шеклтон сомневается. Он сомневался с самого начала и сомневается сейчас, когда уже близок к цели. Крин, Читхэм, все приближенные к нему думают об открытиях, преодолении трудностей, о триумфе. Шеклтон думает о счастье. Это он искатель приключений, а не я. Для него желанны и приятны короткая, но ожесточенная борьба с самим собой, и даже печаль и скорбь. Большие неприятности, избежать которых Уайлд старается с энергией человека, одержимого идеей порядка, и пускает для этого в ход все возможные средства, лишь подстегивают сэра Эрнеста, придают ему уверенность в том, что он должен разделить их с нами, которые могут этому лишь поражаться, к его полному удовлетворению. Как только все это заканчивается, сомнения возвращаются снова.

35
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru