Пользовательский поиск

Книга Колодезь Иакова. Содержание - IX

Кол-во голосов: 0

И он приказал шоферу ехать по направлению к горам Олив.

Сначала автомобиль катился по очень широкой дороге, которая могла бы сойти за шоссе, если бы так часто не пересекалась незастроенными участками. По сторонам ее шли виллы, как в Каире, Рамлее и других местах. Временами тянулись бесконечные, длинные стены, со свисающими, покрытыми пылью ветвями кустов.

Шофер осторожно объехал роту английских солдат, ведших лошадей к водопою. Казалось, что люди в хаки, с засученными на мускулистых красных руках рукавами, везде – от Дублина до Претории, от Хайдерабада до Сиднея – отличались исключительной чистотой и абсолютным безразличием ко всему окружающему. Все же один из них, вынув изо рта трубку, отпустил по адресу Агари такое замечание, что Кохбас побледнел.

Агарь, казалось, его не расслышала.

Она вся ушла в созерцание редких прохожих, шедших маленькими, в три-четыре человека группами.

Какая разница между здоровыми английскими солдатами и этими жалкими, исподлобья смотрящими существами, вид которых наполнял сердце Агари острым чувством отвращения, жалости и любви.

Она так долго жила вдали от своих братьев, что из памяти ее почти совсем изгладились печальные призраки детства.

Евреи из «Колодезя Иакова» одевались по-европейски и сквозь пальцы смотрели на древние обычаи. Под их влиянием она забыла, что еще существуют истинные иудеи.

И вот неожиданно перед ней появился вечный Исаак Лакедем. Его можно было забыть, но не отречься от него, если он вдруг появлялся.

Притворялись другие, не эти люди, в смешных, нелепых одеяниях.

Шли они нетвердым шагом; одни, со свисающими на щеки белокурыми или рыжими пейсами, были одеты в черные сутаны и ниспадающие на стоптанные башмаки штаны; другие, старики, очистившиеся, лихорадочно прижимающие к груди священную Тору, утопающие в широких бархатных одеждах, яркие цвета которых делали еще более жуткими скорбь и муку.

Бархат голубой и зеленый, красный и желтый, тот самый, на котором когда-то меньше всего выделялось проклятое желтое клеймо…

О, сыны Евсея великодушного, Давида великолепного, Соломона, прекрасного и чистого, как лилия степей! Неужели это вы, жалкие, несчастные?!

Чтобы подавить рыдания, Агарь прижала платок к губам. Но тут же охваченная дикой гордостью, пересилила боль и выпрямилась.

Гордость, зачатая в ненависти и хуле, сильнее гордости, порожденной похвалой.

За Ефсиманом, у подножия часовни Вознесения, автомобиль остановился. Перед глазами Агари предстала панорама города, напоминающая огромную серую фотографию, жалкие коричневые пятна кустов и деревьев. Высохшие, наполненные лишь густыми тенями каналы, вокруг которых с грустью узнаешь долины Хинона, Цедрона и Иосафата, груда странных гробниц, похожая на чудовищный, лишенный воды и зелени Лурд; церкви, семинарии, богадельни, казармы и, наконец, хваленая мечеть Омара, кажущаяся лишь жалкой игрушкой, забытой на пятнистой клеенке.

Только небо, затянутое свинцовыми тучами, и грозные горы Моабские, напоминающие холмы какой-то проклятой луны, только жуткая печаль Мертвого моря, точно расплавленное олово сверкающего в глубине своей удушливой пучины, зловещим величием искупают острое безобразие монотонного хаоса. Все здесь словно аномально. Свет, бледный и холодный, точно исходит из подземелья. Редкие птицы, кажется, сеют вокруг несчастье.

В еле слышных, поднимающихся от земли звуках – кучер, ругающий осла, печально поющий петух, кузнец, бьющий по наковальне – что-то странное, надломленное, точно акустика здесь иная.

Нужно быть рядом с любимым существом, чтобы открылась красота или уродство пейзажа.

Исаак Кохбас только сейчас понял, что впервые видит Иерусалим в истинном свете.

Ужас и удивление смешались в нем. Он не мог себе простить, что позволил Агари сопоставить грезы с безжалостной действительностью. Вначале он даже не решался посмотреть на молодую женщину, но, почувствовав необходимость хоть как-нибудь положить конец воцарившемуся между ними тягостному молчанию, сделал над собой усилие и начал говорить, вспоминать названия: там бассейны Силоэ; тут стоял храм; здесь поле, где готовились к последнему приступу солдаты Тита, вот башня, стоящая на месте той, с которой Давид впервые увидел жену Урия, по этой горе поднимался Оп, старый, скорбный король, изгнанный из своей столицы мятежником Абсалоном. Там… Напрасный труд. Слова застревали в горле: столько страшной иронии было в контрасте между величественными воспоминаниями и развернувшимся у их ног видом.

И до той минуты, когда шофер, чуть слышно просигналив, не напомнил им, что пора вернуться в автомобиль, оба хранили глубокое молчание у этого гигантского побелевшего склепа.

Больше ничего примечательного не произошло, и еще не было одиннадцати часов, когда они приехали в колонию.

– Генриетта Вейль, – сообщили им, – уехала в Наплузу. Она скоро должна вернуться.

Интуитивно чувствуя, что не следует расспросами возбуждать беспокойство ничего не знавших колонистов, они уселись в конторе, с нетерпением ожидая Генриетту.

Вскоре она явилась. По ее бледному расстроенному лицу Кохбас тут же понял, что худшие предположения, высказанные им накануне, не были ошибочны.

– Что случилось?

Генриетта приложила руку к груди. Агарь, желая оставить их одних, поднялась. Генриетта ее задержала.

– Нет, оставайтесь. Вы здесь не лишняя, дитя мое.

Она ломала руки.

– Друзья мои! Мои бедные друзья!

– Да что, что такое? – повторил в отчаянии Кохбас.

– Игорь Вальштейн… Бежал с Дорой Абрамович.

– Игорь Вальштейн с Дорой Абрамович?

Переставший что-либо понимать Кохбас мог только произнести их имена.

Агарь молчала. Она, казалось, ждала продолжения.

– Но почему? Куда они уехали?

– Я еще пока не знаю. Английская полиция в Наплузе известит нас сейчас же после получения сведений. Уехали ли они в Сирию? Сели ли на пароход? Повторяю, пока ничего неизвестно. Бежав, Игорь Вальштейн взял с собой все деньги.

Совершенно почерневший Кохбас выпрямился.

– Деньги? Какие деньги?

– Да деньги из кассы. У него же был ключ.

Пошатываясь, Кохбас добрался до угла комнаты, где стоял маленький железный шкаф.

Генриетта Вейль покачала головой.

– Не стоит смотреть. Ничего там нет.

– Сколько осталось?

– Что-то около ста лир. Он все забрал.

Кохбас снова опустился на стул.

– Как это случилось? Скажите мне, расскажите.

– На следующий день после вашего отъезда он уехал в Каиффу. Дора Абрамович его сопровождала. Ей якобы нужно было сделать какие-то покупки. Оба должны были вернуться в тот же день. Вечером их не было. На следующий день тоже. Я стала беспокоиться. Позвонила в Каиффу. Дору видели на рынке, где она покупала чемодан. Вальштейн сейчас же по приезде взял по чеку деньги в Англо-Ливанском банке.

– По чеку? По какому чеку?

– Да по чеку интендантства Сирийской армии.

– Он инкассировал чек?

– Разумеется. За этим он и поехал в Каиффу…

– И эти деньги он увез с собой?

– Конечно.

Кохбас вытер себе виски.

– Значит, у нас не осталось ни гроша, ничего?

– Ничего.

– Вы уже заявили об этом? – через несколько минут спросил, запинаясь, Кохбас.

– Я уведомила полицию об исчезновении двух членов колонии. О деньгах я умолчала. Так лучше, не правда ли?

– Да. А здесь знает кто-нибудь об этом?

– Пока никто, за исключением Михаила Абрамовича. Я была вынуждена все рассказать ему, конечно, со всевозможными предосторожностями. Он держал себя с достоинством. Что же до остальных… Мы еще успеем…

– Да! – в отчаянии воскликнул Кохбас. – Мы еще успеем объявить им, что им нужно разойтись по другим колониям.

Генриетта Вейль заломила свои худые, бледные руки.

– Неужто?

– О! Вам это известно так же хорошо, как и мне. «Колодезь Иакова» умер.

– Разве в Иерусалиме нельзя получить денег?

Он сурово покачал головой:

– Нет. Мне это известно лучше, чем кому-либо другому.

18
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru