Пользовательский поиск

Книга Ходи невредимым!. Содержание - ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Кол-во голосов: 0

Чем дальше читала Хорешани, тем свирепее ерзал на скамье Димитрий, тем шире раскрывал глаза Гиви, тем все с большим удовольствием Папуна осушал чашу за чашей, тем веселее становился Георгий, потешая Дато вырезанной из кожуры яблока змейкой.

– Постой, Дато, потом выразишь восхищение… Автандил, чем ты удивлен?

– Бесстыдством, отец!..

– Не думаешь ли ты, мой сын, что для такого бесстыдства нужен большой ум? Ничего нового Шадиман не прибавил к посланию, поэтому так открыто пишет… Прошу тебя, Хорешани…

– Сначала, дорогая, начни, – попросил Папуна, – Гиви мысли сбил. – Затем, наполнив огромную чашу вином, поставил перед собою, посоветовав всем последовать его примеру: это поможет глотать изысканную наглость Шадимана.

Хорешани махнула рукой и начала сызнова:

"Послание князя Шадимана Бараташвили княгине Гульшари Амилахвари, дочери царя Баграта, сестре царя Симона.

Поистине, княгиня, твой гонец совершил чудо из «Тысячи и одной ночи». Через какие испытания ни прошел он! Хорошо, догадался поклясться поймавшим его саакадзевцам, что сбежал он якобы от твоих пощечин… Иначе не наслаждаться бы мне твоим приятным красноречием. Но обратно к тебе гонец отказался вернуться даже под угрозой подпалить ему усы, ибо саакадзевцы обещали ему большее, если еще раз поймают его возле Арша. Дабы избегнуть твоего гнева и саакадзевского огня, на котором его будут поджаривать, подвесив вверх ногами, гонец сбежал в монастырь и, уверовав в разбойников, распятых рядом с Христом, принял иночество, чем обменял мед на елей. Обрадуй его молодую жену, ибо говорил он, что только месяц как женат.

Напрасно столь горькие упреки расточаешь, прекрасноликая! Разве хоть на один день я оставил мысль снова лицезреть солнцеподобную Гульшари в Метехи? Или мы больше не связаны с князем, имя которого не может не пугать азнаурское сословие во вновь закипающей борьбе?

Но знай, княгиня, имея такого азнаура, как Георгий Саакадзе, надо держать наготове открытыми четыре уха, четыре глаза, два языка, десять рук и… впрочем, хвост может остаться один… ибо у Шадимана он оказался сплетенным из глупцов…

Спешу восхитить тебя, неповторимая Гульшари: я снова завел лимонное дерево. На этот раз действую осмотрительнее, не все ему сразу доверил… Старое, как, наверно, до тебя дошло, я выбросил: насыщенный моими многолетними мыслями, лимон отучнел и перестал понимать происходящее, потому советы его стали путаными и плоды неправдоподобными. Новое дерево ведет себя пока разумно, не навязчиво. Не скрою, были у нас взаимные неудовольствия: сначала плод созревал то кислым, то слишком сладким. Но я в беспощадной борьбе добился победы. И по сей день срезаю упругие плоды, умеренно кислые, умеренно сладкие. Вот почему, прекрасная, как весенняя роза, Гульшари, могу дать тебе двойной совет: выжидать стало так же опасно, как и действовать. Но действовать веселее и больше расчета выиграть. Тебе советую действовать, выбирай между кислым и… скажем, сладким. Я говорю о Телави и Тбилиси.

С того счастливого часа, когда Теймураз избрал себя главенствующим над войском в наступающей войне с шахом Аббасом, я больше не сомневаюсь, что царь Симон Второй вновь воцарится в Картли. И ты можешь сказать мне: «Князь Шадиман никогда не был князем», если такое не свершится. Значит, наслаждайся жизнь продлевающим воздухом Арша, спокойно жди веселых перемен, и снова в Метехи будет блистать княгиня Гульшари, где первым везиром царя Симона шах-ин-шах пожелал назначить князя Шадимана, держателя знамени Сабаратиано.

Но если, как ты уверяешь, еще месяц – и Гульшари превратится в камень со слезоточивыми щелями, то лучше отправь с гонцом, передавшим тебе это послание, изысканное письмо к царю Теймуразу с мольбой принять княгиню и князя Амилахвари под высокую руку. Делая все наоборот, что бы разумно ему ни посоветовал Георгий Саакадзе, кахетинец и тут переперчит. И ты перепорхнешь в Телави… Не пугайся шаири, они для уха приятны, как для языка – нектар. Будет не лишним добавить: все записанное Теймуразом изумрудным пером на атласе ты выслушать не успеешь, ибо для победы над грозным шахом Ирана, кроме храбрости, которой Теймураз обладает, и струнно-звучных слов, которыми Теймураз насыщен, надо иметь дар, которым обладает Георгий Саакадзе!..

Руку приложил расположенный к тебе

князь князей Шадиман.

Писано в замке Марабда".

– Клянусь! – воскликнул Дато. – Не руку, голову приложил князь князей!

– Шакал шакалов! – перебил Димитрий, вырвав от возмущения из мутаки кусок бархата.

– Как думаешь, Хорешани, отправить гонца?

– С твоего разрешения", дорогой Георгий, отправлю. И то сказать, пусть Гульшари повеселится, зная, что я ей покровительствую. Потом… на этих условиях Шадиман оставляет в покое Магдану… А ты как советуешь, Георгий?

– Непременно отправь, на пропускном фермане печать моим кольцом поставлю… Если об этом все, давайте, друзья, веселиться! Завтра наши госпожи со всеми домочадцами выезжают в Носте.

Далеко за полночь слышался дружный смех и жаркие песни буйной «Дружины барсов».

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Ожидали войну, и она началась. Началась внезапно, с неумолимой стремительностью. На юго-восточной черте в знойный 312 год второго периода Хроникона, от рождества Христова 1624, запылал пограничный лес, и птицы, с опаленными крыльями, неумолчно крича, тревожной тучей пронеслись на запад.

На линии, где сливался край неба с землей, взметнулись столбы желто-бурой пыли, потом показались тысячи верблюдов, коней, повозок.

Иса-хан приближался.

Как и предполагал Саакадзе, Иса-хан через Нахичеванское ханство вышел на равнину между озером Гокча и Шамшадыльскими горами. Введя в заблуждение передовые грузинские дозоры, хан круто повернул в Казахию, пересек Борчало и через Бердуджинский брод ворвался в Сомхетию, к низовьям реки Дебеды. Иса-хан лишь для вида поверил Шадиману: полководца, пожертвовавшего сыном ради своей страны, не так-то легко отстранить от защиты ее.

Желая предупредить возможность неожиданного удара Саакадзе, иранский сардар бросил всю массу своих войск вверх по Алгетскому ущелью, стремясь одним рывком захватить Тбилиси.

Но не учел Иса-хан любви грузинского народа к своей родине. Не учел веры в Моурави. И снова, как тогда в Сурами, бежали, скакали, переплывали реки, перепрыгивали рвы, переползали балки крестьяне, откликнувшиеся на зов Георгия Саакадзе.

Разодранные чохи, спутанные черные бороды, настороженные глаза, зазубренные шашки говорили о суровых нахидурцах.

Сутулые, коренастые атенцы с горящими из-под нависших бровей глазами потрясали пращами.

Тонкие, гибкие урбнисцы в полинялых архалуках, сжимая копья, буйно встряхивали курчавыми головами. Высокие, плотные, с взлохмаченными рыжими бородами сабаратианцы, сверкая холодной голубизной глаз, взмахивали тяжелыми дубинами.

Юркие сомхитари в истоптанных чувяках, в шапочках, задорно торчащих на пышных макушках, размахивали тонкими кинжалами. На черных архалуках, на желтых бешметах, на серых чохах белыми пятнами застыл соленый пот.

От таинственных руин Армази, от шумной Арагви, от пещер Уплисцихе, от ветхого Мцхета, от замкнутого Ацхури с жаждой мести стекались крестьяне на зов Саакадзе.

И еще не учел Иса-хан, что сочетание извилистых ущелий, горных потоков и хребтов делает невозможным развертывание многотысячного войска. Оплошность хана использовал Моурави. В этот тяжелый час народ Картли был с ним. Но и многие из князей не осмелились противоречить Моурави, и было естественно, что голос его вновь звучал как боевая труба. Немедля соединил он картлийские дружины и ополчение со спешно прибывшей кахетинской дружиной царя Теймураза, молниеносно двинул соединенное войско по боковым лесистым ущельям в обход врага и с северных склонов Бендери обрушился на иранский стан…

Ни искусство Иса-хана, ни огромный перевес сил не спасли иранцев от поражения, и они устремились назад к низовьям Алгети, к Красному мосту.

78
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru