Пользовательский поиск

Книга Ходи невредимым!. Содержание - ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Кол-во голосов: 0

В сводчатые окна, перекрытые узорчатой решеткой, врывался буйный переплеск гудящей меди. Звонили на всю Ивановскую.

Не сгибаясь, восседал патриарх, пытливо наблюдал за послами – остался доволен: сближались трудные пути России и Грузии. «Сблизятся и рубежи», – подумал он и условно коснулся панагии.

Думный дьяк, держа в правой руке горлатную шапку, левой приподнял грамоту царя Теймураза и объявил послам, что патриарх велит ту грамоту перевести, выслушает и иным временем учинит ответ.

Вновь поднялся Филарет и, стоя, как и вначале, благословил грузинских иереев.

Кропотливо сличал патриарший дьяк Шипулин тексты двух грузинских грамот: царю и патриарху. Была в них заложена одна и та же мысль: что шах Аббас, как дикий зверь, лукав и злонравен. Он же, царь Теймураз, ради любви, православия и благочестия готов стать под высокую руку царя Михаила Федоровича: «И мы все и вся наша земля да будет царствия вашего работники ваши…»

Дела Грузии были ясны, как солнышко. Теперь, не отпуская послов свейского короля, предстояло распутать исфаханский узел. Персидские послы Булат-бек и Рустам-бек томились в Москве уже не меньше, чем ранее посланные в Исфахан русские послы Коробьин и Кувшинов…

Гудела Ивановская площадь, народу все прибывало. Филарет торопился закончить дела Посольского приказа. Наступал час городского приема. Уже тянулись к просторным хоромам за благословением новые воеводы, перед тем как сесть на коня да взять саблю, служилые, празднующие новоселье, и те, кто дочерей сговорил замуж выдать, и попы, и монахи. Несли они патриарху преподношения «по силе и возможности».

Не весел был на прошлой неделе царь Михаил Федорович. Охота в дебрях политики никак не тешила его, а властность патриарха порой не только изумляла, но и пугала. От патриарха не укрылась печаль сына, и он вызвал старшего стряпчего и повелел сделать тотчас же «обсылку» – доставить в государев дворец разные лакомства, угощения и новинки, полученные им, Филаретом, в дар с разных концов Московского государства. Пусть царь хоть на час возвеселится! Предстоит важный выход к послам шаха Аббаса. И тут же, не мешкая, направил старшего постельничего на Казенный двор с наказом готовить «наряд Большие казны», ибо регалии – царская утварь: бармы, скипетр и державное яблоко – затушуют личное настроение царя и подчеркнут его неземное величие.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

В опочивальне архиепископ Феодосий, готовясь к утренней трапезе, не переставал сетовать: идут дни, недели, а ответ патриарха и самодержца на грамоты задерживается. Остается смиренно уповать на небо и продолжать лицезреть святыни и другие чудеса стольного города Москвы. Феодосий прислушался, лицо его озарила радостная улыбка: из смежной горницы доносился густой голос архидьякона Кирилла:

– Дар Чудова монастыря: пять иконок преподобного Варлаама Хутынского в окладах с чернью; выносной фонарь из листового железа с изображениями; медная лампада, покрытая чеканной сеткой…

Феодосий одобрительно качнул головой: пресвятая богородица защитила их от адовой скуки. После приема в Кремле объявил им Иван Грамотин милость патриарха Филарета: свободно осматривать монастыри и храмы. Благодушно проводя черепаховым гребнем по шелковистой бороде, Феодосий мысленно вновь перенесся в богатые монастыри. Приятно было вспоминать, с какой сердечностью принимали игумены, настоятели и монашеская братия грузинское посольство. Памятуя о разорении кахетинских обителей и церквей, учиненном нечестивыми персами, пастыри Московии щедрой десницей отпускали благочестивые дары на восстановление христианских соборов. И снова донесся голос Кирилла:

– Дар Сретенского монастыря: крест нательный бронзовый с позолотой; три белые лампады; две хоругви из серебристой кисеи с образами…

– …Дар Новодевичьего монастыря: икона божьей матери «Взыграние»; икона божьей матери «Умиление»; чеканные священные сосуды с принадлежностями; три иконки шитые; кропило посеребренное; пять водосвятных чаш; чеканное кадило с бубенчиками.

Феодосий, блаженно улыбаясь, окунул лицо в студеную воду и уже с насмешкой припомнил тягостные сновидения. А привиделся ему лев с усищами шаха Аббаса. Ночь напролет топтался он у ложа, обнюхивал архимандрита. Ох, и ворочался же раб божий Феодосий! Стонал, пугая Арсения. Но господь в своем милосердии вовремя ниспослал утро.

А на непривычно высоком стуле не переставал ерзать Гиви, стараясь не вслушиваться в монотонный голос Кирилла, перечисляющего дары монастырей. С некоторых пор Гиви вообще стал замечать за собой какую-то странность: взирал он на звезды – они тотчас превращались в медные лампады; лишь собирался восхититься прозрачным облаком – как немедленно оно оборачивалось в святого отца в белом одеянии, размахивающего кадильницей с бубенцами; достаточно ему было заглядеться на какую-нибудь чернобровую девушку – как тут же она преображалась в толстую церковную свечу с черным обгорелым фитильком; а на стройные березы, которые вызывали раньше восторг, он старался даже не смотреть, ибо вокруг них вились не темные ласточки, а сереброкрылые ангелы.

Озадаченный Гиви сначала клятвенно заверял Дато, что виновник этих наваждений только царь Теймураз, ибо там, в далекой Гонио, он, Гиви, свирепый «барс», по царской прихоти приобщился к стихоизмышлениям, которые способны одним движением гусиного пера превратить престарелую наложницу, на которую даже евнух ночью не смотрел, в серебристую рыбку.

С самым серьезным видом Дато славил перо Теймураза, уверяя, что ниспосланный царю божий дар не может повлиять на установившееся раз навсегда движение мыслей Гиви. Причину следует искать в трех рясах, ибо с момента выезда «барсов» из Грузии они неизменно шуршали возле Гиви. И, скрывая улыбку, Дато подталкивал свирепого «барса», обращая его внимание на расплывчатое лицо архимандрита Арсения, который одной рукой записывал дар Донского монастыря, а другой указывал стрельцам, куда ставить яства, только что доставленные посольству из царского дворца.

«Как не надоест приставу, – вздыхал Гиви, – каждый день расхваливать, словно на майдане, еду? И так видно – хороша, недаром будто бараньим жиром подернулись глаза архимандрита».

Принюхиваясь к сладкому запаху вишневого меда, изготовленного в Сытном дворце, как продолжал пояснять пристав, Гиви готов был поклясться, что в другом кубке мед с гвоздикой, а в третьем – обварный мед.

– Грудинка баранья с шафраном, осердье лосье крошеное, гусыня шестная с сорочинским пшеном и лытка ветчины доставлены из Кормового дворца.

Архимандрит ласково поддакивал приставу и все нетерпеливее посматривал на дверь. «Прости господи, Феодосий точно на крестинах застрял?» Тут ноздри архимандрита стали непроизвольно вздрагивать, ибо горницу наполнил чудесный запах хлебца крупичатого в пять калачей, колоба, пирога подового с сыром, присланных из Хлебного дворца. Архимандрит обернулся к стоявшему у окна Дато и развел руками, как бы призывая его в свидетели искушений, равных искушениям святого Антония.

Вдруг Гиви, облизнув губы и нарушая все каноны, попросил благословить скромную трапезу и, к тайному негодованию архимандрита, уселся за стол и отхватил сразу полколоба и целую лытку ветчины.

– Напрасно томишься, отец, вот я теперь из любви к Димитрию могу ждать полтора часа.

Архимандрит в гневе вскинул брови и склонился к записям, но, заметив исподлобья движение Гиви к кубку с обварным медом, беспокойно прохрипел:

– Не предавайся излишеству, сын мой, господь карает жадность, тем более архиепископ Феодосий не благословил еще трапезу.

Хмурясь, Гиви решительно поднялся, дабы удостовериться, не блаженствует ли в райских кущах отец церкови, но дверь широко распахнулась и Феодосий благодушно перекрестил вмиг возникших у всех дверей монахов и азнауров.

За стол рассаживались чинно и, как казалось Арсению, слишком медлительно. Он снова обернулся к Дато и, как бы ища сочувствия, развел руками, а когда свел их обратно, то в руках у него поблескивал жирный кусок баранины с шафраном, обильно политый ароматным соусом. Феодосий же степенно подтянул к себе поставец сливок и не спеша отведал белого киселя.

21
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru