Пользовательский поиск

Книга Воля и власть. Содержание - Глава 25

Кол-во голосов: 0

Глава 25

Юрий Святославич, великий князь Смоленский, лишенный своего удела, жены, захваченной Витовтом, лишенный всего, чего можно лишить князя некогда одного из величайших и древнейших городов Руси Великой, пребывал в гневе, горестях, бешенстве и стыде. Двадцать лет назад изведал он горечь поражения под Мстиславлем, когда беспримерная жестокость, проявленная смолянами против мирного населения, – развешивали людей, защемив им руки бревнами по стенам хором, натыкали младенцев на копья – лишь помогла разгрому смоленской рати соединенными силами Скиргайло, Корибута и Семена-Лутвеня, испытал вслед за тем стыдный литовский плен и унижения, коим его подвергли, прежде чем посадить на смоленский стол. В споре с Витовтом дважды терял свой стольный город, по сути, был изгнан и из Великого Новгорода, ибо надежд новгородцев князь не оправдал, получил, по сути, отказ в помощи и от князя Василия, при всех династических связях своих, при всем том, что на его дочери женился даже брат великого князя Василия Юрий. Оброшенный, отставленный от главного дела своей жизни – борьбы за смоленский престол, – с единым верным слугою своим, князем Вяземским, за верность Юрию потерявшим престол, и из князя превратившимся, по существу, в дворецкого опального смоленского володетеля… Юрий Смоленский сидел в Торжке.

Торжок, все еще не возвращенный Василием господину Новгороду, благодаря положению своему на торговых путях был богатым городом. Ни князю, ни боярину, ни дружине княжой голодать не приходилось, хватало и на припас, и на платье, и на оружие. Долило все явственнее проступающая пред ним безнадежность грядущей судьбы. Военная при московском князе с Литвой как-то все не состаивалась. Порубежные сшибки не перерастали в большую войну. Князь гневал, порою впадал в тихое бешенство, и тогда скрежетал зубами и зверем бегал по покою предоставленных ему наместничьих хором. Ратники в эти часы старались не попадать ему на глаза, и утишить князя в эти мгновения удавалось только супруге вяземского князя Семена Мстиславича княгине Ульянии.

Юрий смолоду был яровит до женок. И сохранил это свое свойство даже и в пору брачную, почему княгине с горем приходило то и дело менять прислужниц своих, отсылая куда подальше обесчещенных мужем, а то и понесших от него девушек. А затащить к себе на седло пригожую селянку во время многодневных охот и, понасилив, выгнать, а то и отдать на потеху доезжачим своим – этого Юрий и вовсе грехом не считал, подчас забывая об этих случайных подругах своих уже назавтра. Все же княгиня как-то умела умерять буйство плоти своего супруга. Теперь же, оставшись один, Юрий и тут почуял себя, словно конь без узды. Он не видел печатей увядания на своем лице, не чуял подступающей старости, или чуял? Возможно, потому и ярился сильнее? И ко всему прочему, томило безделье и оброшенность. Василий не приглашал старого смоленского князя к себе. Бешеная скачка по буеракам в погоне за волком или травля кабана не приносили полного удовлетворения. Власти, власти не хватало Юрию! За власть стал бы он драться и теперь, забывши обо всем ином.

Сошвыривая на ходу заляпанный грязью охабень, Юрий задышливо всходил по ступеням терема. От целодневной скачки гудело все тело. В плечах еще переливалось давешнее напряжение, когда он несколько долгих мгновений держал раненого лося на рогатине, а тот, наваливаясь грудью, загоняя в себя глубже и глубже широкое железное острие и обливая кровью черничник, рвался к Юрию, склонял огромные лопаты рогов, с налитыми кровью глазами рыл копытами грязь и снег и уже было достал, но кованое жало, входя в жесткую плоть зверя, дошло в нем наконец до становой жилы. Кровь-руда хлынула потоком и из раны, и изо рта матерого в серо-бурой шерсти великана. И коротко замычав, зверь пал на переднее колено, согнув затрещавшую рогатину, еще раз мотанул головой, пронеся смертоносные зубья рогов едва в вершке от князева лица, и повалился на бок, подминая вцепившихся в него хортов, с визгом отпрянувших в стороны. Доезжачие мгновением спустя кинулись впереймы к зверю, у коего глаза уже замглились смертною поволокой. Бешенство взора угасало вместе с жизнью, а Юрий стоял, опоминаясь и чуть-чуть гордясь собой, успокаивая невольную дрожь в членах…

И теперь все еще – лося свалили не в сорока ли поприщах от города – чуял Юрий, как разгоряченная кровь ходит по жилам, ударяя в голову.

– Семен! – выкрикнул он, вызывая Вяземского князя Семена Мстиславича.

– Семен!

Но вместо Семена вышла навстречу Ульяния. Глянула серыми большими, словно заколдованные озера, глазами, опустила долу длинные ресницы свои:

– Пожди мало, господине, – сказала. – Еству готовят уже!

Юрий дрогнул, перебрал сухими долгими ногами, словно конь, попавший в стойло, почуял вдруг, что и грязен весь, и весь в поту, а вяземская княгиня уже понятливо вела его в соседнюю горницу, где слуги ждали с ушатом теплой воды и полотенцами.

– А хочешь, батюшко, и баня готова! – присовокупила Ульяния. – Али уж после ужина пойдешь?

Юрий промычал в ответ невразумительное, покосился на царственно выступающую, с плывущей походкою княгиню, на ее, и под саяном, и под коротелем[90] ощутимые крутой выгиб спины, высокую грудь, белые красивые руки, схваченные у запястий золотным кружевом. Мгновенное раздражение: что вот, мол, послал же Бог такую красавицу Семену Мстиславичу, и за какие такие заслуги! Как вспыхнуло, так и погасло. Глядел завороженно ей вслед, а княгиня обернулась, улыбнулась ему тепло, и опять резануло: озера глаз, бело-румяный очерк точеного лица с ямочками на щеках, розовые нежные губы, которые каждый вечер достаются невесть по какой такой поваде не ему, а князю Семену. Решительно склонился к лохани, стал плескать себе на лицо, тереть руки куском булгарского мыла. Почти сорвал волглую рубаху с плеч. Холопы смоляне, пришедшие сюда вместе с князем своим, почтительно помогали Юрию обтереть спину и грудь, поливали теплую воду на руки, зачерпывая кленовым ковшом из ушата. Наконец князь, немилосердно наплескавши на пол, обтерся суровым рушником, переменил рубаху и сапоги, расчесал спутанные волосы. Мгновенно и сразу яростно захотелось есть. Ульяния опять вступила в горницу, повела за собою вниз по лестнице в столовую палату, и князь, глядя сверху на ее чуть склоненную голову в легком домашнем повойнике, русый затылок и нежную шею, опоясанную рядами разноцветных бус, вдруг ощутил бешеное желание, почти ярость: схватить, смять, потащить к себе в горницу, на ходу срывая с жены Вяземского ее коротель и белополотняную рубаху, дабы ощутить наконец в руках голым и горячим это ухоженное красивое тело, мять, тискать, опрокидывая на постель…

Остоялся, отмотнул головою, утишая темную кровь греховного безумия. Глубоко вздохнул, конвульсивно сжимая зубы.

Так вот хватал портомойниц в отцовом терему, и те, мало сопротивляясь, расширенными от ужаса и обожания глазами взирая на молодого князя, сами спешили скинуть с себя мешающую преграду одежд.

Он был стар. Теперь уже посадские девки, что приглашены были убирать терем, не взглядывали на него умильно-зазывно, не проходили мимо, нарочито виляя бедрами. Он был стар и яростно обижен на жизнь, на мир, на Витовта, на великого князя Василия (как-никак, равного ему, великому смоленскому князю!), даже на верного слугу Семена Вяземского, что, лишась своего удела, потащился за ним, за Юрием, вместо того чтобы мудро изменить и как-то поладить с литвином.

За трапезою были князь Семен, духовник Юрия, отец Никодим, двое холопов, конюший князя и старший егерь, и наместник князя Василия московский боярин, что безразлично взирал на Юрия с тем скрытым небрежением, которое, не выявляясь явно, не давало права Юрию вспылить, но тем обиднее чуялось смоленским беглецом («И этот гребует мною!» – рвалось из души). Ели в тяжелом молчании. После молитвы не было сказано почти ни одного слова.

вернуться

90

…п о д  с а я н о м  и  п о д  к о р о т е л е м… – саян – распашной сарафан, коротель – женская свитка.

48
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru