Пользовательский поиск

Книга Распутин. Содержание - Глава XIV

Кол-во голосов: 0

В тот же день Синод постановил епископа Гермогена за неповиновение отстранить от управления Саратовской епархией и назначить ему пребывание в Жировицком монастыре Гродненской епархии, без права посещения Петербурга, Москвы и Саратова, а иеромонаха Илиодора из Царицына «переместить во Флорищеву пустынь Владимирской епархии в число братии». Илиодор заявил, что он обратится за помощью к прибывающей в Россию делегации англиканских епископов, а его царицынские сторонники угрожали перейти в армяно-грегорианскую веру — было уже не до «канонических принципов».

М. О. Меньшиков, еще 14 января писавший в «Новом времени» о «распутице в церкви» и называвший Распутина «Хлыстовским начетчиком», уже через три дня в статье «Поменьше бы шума» задал вопрос: «Вступая на путь разных революционеров, ездивших жаловаться на родное правительство в Европу и в Америку, не подражает ли одновременно о. Илиодор и евреям, призывающим иностранное вмешательство в наши чисто внутренние дела?»

Гермогену приходили сочувственные телеграммы от графини С. С. Игнатьевой, В. М. Пуришкевича и других правых, а из Саратова сообщили, что уборщица Крестовской церкви «бабушка Параскева, узнав о гонении на епископа Гермогена, от огорчения скончалась». Никому дотоле не известная бабушка Параскева, теперь попавшая на страницы «еврейских газет», оказалась единственной жертвой «побоища благочестивых», так как Распутин все же не был ни убит, ни оскоплен, Илиодор не пострадал ни от женских ногтей, ни от драгунских кулаков, а Гермогена не свалила его «болезнь».

Сопровождавшим его в Петербург священникам велено было вернуться в их епархию, царицынский монастырь был окружен полицией, а в Саратов прибыл новоназначенный епископ Алексий. Гермогену стало ясно, что игра проиграна, и 22 января он выехал в Гродно, сопровождаемый на вокзал жандармским генералом А. В. Герасимовым, который четыре года назад был выбран для неудавшейся попытки арестовать Распутина. Вопрос же о дьякониссах и инославных христианах был отложен «до поместного собора».

Илиодор исчез еще 18 января, сообщив, что отправился во Флорищеву пустынь пешком, журналисты бросились за ним, но найти не сумели. 1 февраля в «Новом времени» появилось его письмо уже из Флорищева: «Шел ночами… В котомке за плечами нес святую библию… Отдыхал днем в самых глухих деревушках… Все время я пел псалмы и молитвы… На станции Чудово меня нашел по условному знаку нарочный владыки Гермогена и передал письмо. Горько мне было прекращать паломничество, но повеление подвижника-святителя победило меня. Я возвратился утром двадцать шестого января в четверг в Питер… и добровольно и охотно отдался в руки» властей. Порицает он далее епископа Волынского Антония за недоверие, тогда как у него «от этого подвига ноги в ступнях опухли и бедра онемели», а также наставляет погнавшихся за ним газетчиков: «Гоняйтесь, только не врите!»

В действительности никакого «паломничества» Илиодор не совершал, а в ночь с 18 на 19 января Гермоген, Родионов и Митя Козельский перевезли его в дом тибетского доктора Бадмаева в Петербурге, где он и скрывался до 26 января.

Петр Александрович Бадмаев, бурят, родившийся в Восточной Сибири в 1857 году, до крещения носил имя Жамсаран. По приезде в Петербург работал в тибетской аптеке у своего старшего брата, учился на восточном отделении Петербургского университета и в Военно-медицинской академии, тогда же принял православие, крестным отцом его был будущий император Александр III. Недолгое время служил он в Министерстве иностранных дел и преподавал монгольский язык в университете, но главным образом стал заниматься медицинской практикой методами тибетской медицины. Хотел он, однако, играть — и одно время играл — политическую роль. В 1893 году он подал Александру III записку, что скорое падение маньчжурской династии откроет пути для мирного присоединения к России Китая, Тибета и Монголии. Витте поддержал Бадмаева, и тот получил два миллиона рублей на организацию в Бурятии торговой компании для завязывания связей с монголо-китайской знатью. Впоследствии с Витте он разошелся и крупных ссуд от казны больше не получал, но продолжал организовывать и проталкивать «в верхах» разные компании, сойдясь с командующим корпусом жандармов П. Г. Курловым и дворцовым комендантом В. А. Дедюлиным. Хотя планы присоединить весь Китай оказались фантастичными, тем не менее падение маньчжурской династии он предсказал точно, равно как и отрыв от Китая Внешней Монголии.

Уговорив Гермогена подчиниться властям и одновременно приютив Илиодора, Бадмаев написал Дедюлину, что «с государственной точки зрения весьма важно сделать этих двух лиц послушными властям — их можно сделать такими только благоразумными и кроткими мерами». «Сегодня очень сердечно и благожелательно к Вам беседовал со своим Хозяином», — отвечал ему Дедюлин, благодарил за помощь с Гермогеном, превратившимся «из чистого, беспредельно преданного царю и церкви иерарха в явного революционера», но продолжал: «По вопросу о Илиодоре я не убежден доводами Вашего письма, и святости, истинной преданности царю и делу спокойствия России Илиодора не верю. Это человек, дошедший до точки самофанатизма. Жить без скандала и без того, чтобы привлекать на себя общественное внимание, он не может. Полезным теперь его сделать нельзя, он будет всегда вреден…» Бадмаев все же попросил Илиодора составить записку о Распутине для передачи царю через Дедюлина. Но тут события приняли новый оборот, и интересы и записки Бадмаева устремились в другую сторону.

Глава XIV

ПИСЬМО ИМПЕРАТРИЦЫ

В разгоревшуюся вокруг Распутина битву вступил выжидавший своего часа нанести удар царю Гучков. 24 января 1912 года финансируемая им газета «Голос Москвы» полностью, а «Вечернее время» в отрывках поместили письмо М. Н. Новоселова «Голос православного мирянина»: «Quosque tandem abutere patientia nostra? — эти негодующие слова невольно вырываются из груди православных русских людей по адресу хитрого заговорщика против святыни церкви и гнусного растлителя душ и телес человеческих, Григория Распутина». И далее, в том же Цицероновом стиле, автор спрашивает: «Доколе, в самом деле, Святейший Синод, перед лицом которого уже несколько лет разыгрывается этим проходимцем преступная трагикомедия, будет безмолвствовать и бездействовать?»

Только что, раздраженный потоком газетных статей о Распутине, царь предложил министру внутренних дел А. А. Макарову принять «решительные меры к обузданию печати», приложив подобную же записку Столыпина от 12 декабря 1910 года. Основные законы свободы печати не ограничивали, тем не менее редакторам газет Министерством внутренних дел было предложено ничего более о Григории Распутине не печатать — поэтому распоряжением Главного управления по делам печати номера газет с письмом Новоселова были конфискованы, а редакторы их привлечены к ответственности.

Уже на следующий день фракция октябристов во главе с Гучковым внесла в Думе запрос министру внутренних дел: известно ли ему, что запрещено писать о Распутине и неисполнение этого требования привело к конфискации газет, и если известно, то какие меры им приняты к восстановлению порядка? Думаю, что Гучков специально приурочил публикацию письма ко времени наложения запрета, чтобы вынести скандал на трибуну Думы и сделать вопрос о Распутине «государственным вопросом».

Так начался — совершенно неожиданно для Распутина — его конфликт с Думой. Растерявшись, он прибег к испытанному средству — дал телеграмму царям: «Миленькаи папа и мама! Вот бес-то силу берет окаянный. А Дума ему служит: там много люцинеров и жидов. А им что? Скорее бы Божьяго помазаннека долой. И Гучков господин их прихвост клевещет, смуту делает. Запросы. Папа, Дума твоя, что хошь, то и делай. Какие там запросы о Григории. Это шалость бесовская. Прикажи. Не какех запросов не надо. Григорий». Но приказать Думе было не так просто, как Синоду.

38
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru