Пользовательский поиск

Книга Родовое влечение. Содержание - Переходный период

Кол-во голосов: 0

– Дорогая, вы хорошо все обдумали? Ваше решение не вызывает у вас душевного дискомфорта?

Мэдди отрицательно покачала головой.

На самом же деле она ничего не обдумывала. Она не размышляла над этим вопросом до тех пор, пока не забралась на гинекологическое кресло. Она лежала на кресле, одинокая, как кольцо, забытое в ванной. И с болью осознавала, что в ее чреве тикают часы. Бомба замедленного действия. Как такое незначительное событие, ну, вроде сорванного ногтя или ушибленного локтя, могло обрести материальное воплощение?

Мэдди, как загипнотизированная, наблюдала за сновавшими по кабинету сестрами в хрустящих белых халатах. По звяканью металла она догадалась, что кто-то раскладывает инструменты. Одна из сестер закатала рукав желтой казенной рубашки, в которую переоделась Мэдди, и включила лампу над креслом. Мэдди всем телом ощутила давление света. Убийственное давление. Она почувствовала себя раздавленной, ей стало трудно дышать и захотелось вырваться, однако она не могла пошевелиться. Как получилось, что она стала такой пассивной? Она, знавшая, как найти себе поручителя в любой стране Тихоокеанского побережья. Она, знакомая со всеми барменами в Бангкоке. Она, умевшая открывать пивную бутылку зубами. Как получилось, что она стала такой ручной, такой послушной, такой, э-э-э, английской? Мэдди внезапно осознала, что она накрепко связана с перспективой материнства. Решение мучившей ее проблемы пришло к ней в тот момент, когда она, положив ноги на стальные скобы, устремила взгляд на давно не крашенную лепнину георгианского потолка. Решение было таким же четким и ясным, как блеск металлических инструментов. Все встало на свои места. Решение было верным. Оно радовало. И пугало до смерти.

* * *

– Я собираюсь оставить ребенка. – Мэдди будто издалека слышала свой голос, чужой, как у чревовещателя.

– Что?! – Вопрос Алекса прозвучал, как пушечный выстрел.

– Я не могу сделать аборт. – Мэдди была счастлива, что у него есть мобильный телефон. У нее не хватило бы духа взглянуть ему в глаза. Не хватило бы смелости.

– Жди там, – выкрикнул Алекс. Алекс в дождевике – чтобы сливаться со стенами – на удивление быстро нашел второй вход в эту «неприступную» больницу.

– Моя сперма – это частная собственность. Ты ее украла!

Все, кто находился в приемной, тут же оживились и прислушались.

Лицо Мэдди, лишенное всякого выражения, стало белым, как подвенечное платье.

– Право собственности, – напомнила она ему, – составляет девять десятых законодательства.

Алекс схватил ее за руку и потащил в сторону.

– Ребенок значит для меня не больше, чем проба на спиртное.

Мэдди стряхнула его руку.

– Что же произошло со всей чепухой насчет того, что «любовь – это состояние милосердия»? Что же произошло с нашим «неотъемлемым правом на жизнь, свободу и счастье»?

– Если ты продолжишь, между нами все будет кончено. Ты больше меня не увидишь.

Приемная, казалось, затаила дыхание. Мэдди шагнула к выходу.

– Мэдди, я серьезно. Если ты выйдешь в эту дверь, мне придется отпустить тебя, – грустно сказал Алекс, будто обращаясь к цикаде, посаженной в обувную коробку.

Мэдди спустилась по лестнице и вышла на улицу. Алекс не последовал за ней из страха попасть в объективы видеокамер митингующих. Помогая себе локтями, Мэдди прорывалась сквозь шипящую толпу. «Противники абортов» пронзали ее взглядами, как таможенники, ищущие контрабанду, – виноватое выражение лица, вызывающая улыбка гигиеническая прокладка. Женщина в тенниске с надписью «Жизнь священна» плюнула в нее. Плевок попал на волосы. Холод безжалостно вгрызался в Мэдди. Она наблюдала за тем, как ее дыхание превращается в белое облачко.

Часть третья

ПЕРЕХОДНЫЙ ПЕРИОД

Переходный период

– Я еду домой. – В школе нас предупреждали о переходном периоде. О том периоде, когда женщина становится нелогичной, сдается. Со мной такого не случится, думала я в то время. Я известна своим здравомыслием и трезвым умом. Однажды я обезоружила вора. И уговорила самоубийцу не прыгать с моста. – Я сыта по горло. С меня хватит. Это предродовая депрессия. Первый случай в медицинской практике.

– Дыши, дыши, – приказывает акушерка.

Действие эпидуральной анестезии заканчивается. В спине появляется слабенький отзвук боли. Хотя к моим ногам вернулась чувствительность, они неподъемны. Время тянется медленно. Оно движется, как фрегат в арктических льдах.

– Холодно, – кричу я, – холодно. Иоланда тут как тут. Она натягивает на мои ледяные ноги фирменные полосатые носки клуба «Арсенал». Носки Алекса. Он надевал их, когда смотрел игру по «ящику». Это тоже очередная видимость – его любовь к футболу. Чтобы казаться человеком из народа.

– Она не дышит.

– Дыши, Мэдди. Дыши. Мы вынуждены ждать, когда закончится действие анестезии. Иначе придется накладывать щипцы.

– Она не слушает. Мэд-лин! Мы должны ждать, когда головка спустится в малый таз.

– Где моя одежда? – Все это какая-то чудовищная ошибка. По правде говоря, я не имею ни малейшего представления о том, как воспитывать ребенка. Ты получаешь малыша, но никто не дает тебе «Руководство по эксплуатации». – Вызовите мне такси. – Как я могу кого-то научить жизни, когда я сама так исковеркала собственную? Ребенок обязательно подаст на меня в суд за плохое воспитание. – Я еду домой, чтобы поспать. – В некоторых странах лишение сна – это особый вид пытки. Его придумали очень умные люди. Пытка действует превосходно. Я сейчас готова сознаться в чем угодно. Но мне не в чем сознаваться, только в том, что я влюбилась в подлого, отвратительного английского полукровку, который сначала обрюхатил меня, а потом бросил. Я знаю это. Чувствуешь себя чертовски своеобразно. Как будто задыхаешься под водой или пытаешься выбраться из зыбучих песков. Не могу перевернуться на спину. Ах, если бы я могла переворачиваться с боку на бок. Господи. Мой зад свешивается со стола, и я лечу на пол.

– Черт возьми! – Иоланда хватает меня за предплечье своими пухлыми ручками. Но я отталкиваю ее. Вот моя одежда. Движется по комнате медленно, как зима. Я делаю несколько неуверенных шагов к стулу. Усталость обострила мое восприятие. Обкусанные ногти на руке Иоланды, трещины в штукатурке на потолке, отпечатки чьих-то пальцев на алюминиевом судне, замерзший след от дыхания на окне, надпись на сумке через плечо «Превратим роды в удовольствие, пусть они будут естественными!» Я ни о чем не жалею. Вдруг впервые за все время до меня доходит, что я ненавижу его. Я ненавижу, как он разделяет волосы на пробор. Ненавижу волосы у него в ушах. Ненавижу его такой ценный для Би-Би-Си голос. Ненавижу его шрам от аппендицита. А больше всего я ненавижу его проклятые каламбуры.

– Видите, что случилось? – торжествующе говорит Иоланда акушерке, пытающейся взять меня за другую руку. – Видите, что случается, когда вы пихаете в них всякую дрянь?

Эту женщину толкают? Да, и волокут. За волосы. По улице. Я стенающая женщина. Потому что бьюсь головой о непробиваемую стену. Черт! Его следовало бы упрятать в тюрьму для каламбурщиков. Я бы подыскала сокамерника под стать ему. Я все это говорю или думаю? О Боже! Я двигаюсь от худого к наихудшему. От кушетки к акушерке. Кто там? Друг или врач с клизмой? Чем все это кончится? Это была родовая ошибка. Естественные роды – это миф. А миф – это моль. Пенис – это управляемая боеголовка. Жаль, что я не отрезала его «орудие». Узнал бы, что значит быть евнухом.

Я почти успела одеться, прежде чем меня поднял на руки санитар. Иоланда подкладывает мне под спину подушки. Акушерка раздвигает мои ноги. Сестра измеряет мне давление. Доктор в зеленой маске, в перчатках роется у меня между ног. Я неожиданно вспоминаю, что, по идее, должна влюбиться в своего врача. Я все искала возможности назначить ему свидание, но подходящий момент, кажется, никогда не наступит.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru