Пользовательский поиск

Книга Очень женская проза. Содержание - Станция Рогатка

Кол-во голосов: 0

Поцелуя не вышло.

Дни уходили. И с каждым днем все меньше оставалось времени на то, чтобы признаться друг другу в истинной причине бесконечного изнуряющего желания каждую минуту находиться рядом, вместе. Он садился работать, я уходила к себе, но очень скоро он появлялся в дверях с дурацким вопросом – нет ли у меня, например, ластика, – и чтобы он снова взялся за работу, приходилось сидеть рядом, иногда засыпая с книжкой на коленях в неудобном кресле под спотыкающийся пульс его машинки, страдающей аритмией.

Это длилось меньше месяца, но казалось, что прошли годы, что мы вечно жили в странном братском союзе. Березовое было нашим родовым имением, и день за днем, обходя владения, мы радовались бурному торопливому расцвету, благосклонно отмечая все новые и новые приметы окончательно наступившей весны.

Мне предстояло уехать. Ему предстояло остаться еще на пару недель, покуда не кончится роман.

И согрешили мы в последний вечер перед моим отъездом – когда сумка была предусмотрительно уложена, когда сиротами глядели из опустевшей тумбочки пустые же тюбики от израсходованного шампуня и зубной пасты – мусор, который бросаешь за ненадобностью…

Отец встретил меня на вокзале – и я поймала себя на том, что отвечаю ему своим вчерашним ночным голосом – таким специфическим голосом женщины, утомленной любовью. Я рассмеялась сама над собой, отец засмеялся тоже – неуверенно, подобострастно. Ему было стыдно за вторжение в мою жизнь. Но то, что было до Березового, уже не имело для меня никакого значения.

Спустя две недели я позвонила по телефону, оставленному Андреем. Там мне сказали, что Андрей еще не вернулся. Я повторила вопрос через несколько дней – мне ответили, что он вернулся, но снова куда-то исчез. Спустя еще неделю меня проинформировали, уже с раздражением, о том, что Андрей окончательно с квартиры съехал и где он теперь, никто не знает.

Я нашла его через издательство – двумя месяцами позже, оставив записку у человечка с бегающими глазами. За это время я прочитала все его романы, найденные на книжных лотках, и несколько рецензий на них, просочившихся в периодике. Рецензии были плоскими и явно заказанными издательством, романы… Ну что ж, романы как романы.

Андрей откликнулся на записку, мы договорились о встрече, он не пришел, перезвонил, извинился, назначил новую встречу – в тот день умерла моя бабушка, я не приехала. Потом мы встретились единственный раз прямо на улице, возле станции метро, где оба оказались совсем случайно – я ехала к однокурснице, у которой не была ни разу ни до этого, ни после, он же посещал некий мебельный магазин, где его жена присмотрела какое-то необыкновенное кресло – ибо он был с маленькой, хрупкой, недавно обретенной женой. Но это уже было потом, потом…

Я вновь оказалась в Березовом. Дела службы вели меня мимо, но я решила свернуть, и очень быстро администратор вконец обнищавшего и обветшавшего пансионата согласилась сдать мне комнату на ночь и даже пообещала завтрак.

Я едва узнавала место. Все как будто сжалось, усохло, стало еще более трепетным, сиротским, бесконечно трогательным – голая роща, бурно клокочущая мутная речка, тихо вздыхающая земля. Какие следы я искала на ней? Неизвестно.

В сумке лежала книжка, купленная накануне в пыльном киоске чужого города. Новая книга «известного мастера детектива», первый сборник, где нет ни убийств, ни погонь, ни прочих атрибутов его мастерства. Рассказы о любви, слишком грустные, безысходные какие-то, и в оглавлении случайным и смутно знакомым глянулось мне название «Март».

И там-то, в одиннадцати страницах, остались навеки вешние сумерки Березового, вороны, ледоход, бутылка вина на мокрой скамье.

«Руки у нее совсем замерзли – маленькие, с покрасневшими костяшками, забытые на перилах веранды, приторно-розовых, как весь этот дощатый дом, как следы лака на ее ногтях, – а над ней плыли облака, серые громадины, и она потянулась поцеловать меня, пока я грел ее руки… Мне до сих пор стыдно за те глупые слова, которыми я попытался отвлечь ее, уже знаю, зачем. Стал ли я счастливей, попрощавшись с ней в том пронзительном, льдистом, бледном и грустном марте? Вряд ли…»

Скоро уже достроят комфортабельное здание нового пансионата. Старое и жалкое снесут за ненадобностью, снесут вместе с его узкой террасой, с пылью и паутиной, с пустотой, с тенями живших здесь людей. Перила террасы облезли: темно-вишневый слой, слой розовый. Прошлая жизнь одинокого домика. А до этого была жизнь зеленая и жизнь голубая, и кто-то грел женские ладони, замерзающие на перилах – зеленых и голубых. Много мартов назад.

Станция Рогатка

Любовь ждала меня на станции Рогатка.

Любовь эта, собственно говоря, была бывшей. Полтора года я проваландалась с Алексеем – и все полтора года, исключая разве что первый месяц ухаживаний и брачных танцев, Алексей вел себя так, будто мы вместе чуть ли не с рождения и порядком устали друг от друга. Очень быстро забыты были цветы и шоколадные подношения, очень быстро он уговорил меня перебраться к нему и заняться хозяйством. Сам обосновался на диване и тихо мурлыкал там от своего маленького эксклюзивного счастья. Я стала для Алексея домом, а хотелось бы – страстью, недостижимой мечтой, цветком тропическим…

Поэтому нет ничего удивительного в том, что, как только на горизонте появился человек, для которого я могла стать именно такой неутолимой страстью, я немедленно Алексею изменила.

Алексей сидел на станции Рогатка, где снимал половину домика, писал и ждал меня. Я должна была приехать перед самым Новым годом, чтобы встретить праздник с любимым. Однако уже к середине декабря любимый стал бывшим и больше никак нельзя было это скрывать. Мне предстояла ужасно серьезная встреча.

Электричка отходила вечером. В полном смятении я вошла в освещенный вагон, плюхнулась на жесткую лавку. В руках была только маленькая сумочка, и это должно было вызвать у Алексея подозрения, так как обычно я телепалась к нему на дачу с чудовищным багажом авосек и пакетов, нагруженных продуктами. Раньше Алексей уезжал работать на дачу к своему другу, но потом друг развелся с женой и перебрался на дачу сам, а Алексею пришлось поискать места в поселке с дурацким названием станция Рогатка, так подходившим для его нынешнего положения.

Вагон был полупустой. В окнах, подернутых пепельным инеем, тихо плыли огоньки – больше ничего не было видно. На лавку напротив меня с размаху уселся мальчик лет тринадцати-четырнадцати.

Несмотря на мороз, на нем была легкая куртка и бейсболка, закрывающая козырьком половину лица. Я видела узкий подбородок и нежный девичий рот. Судя по всему, красивый мальчик, подумала я, жаль что он когда-нибудь вырастет, и тогда эти тонкие черты будут казаться слишком женственными, слащавыми, узкий подбородок покроется щетиной, он, вероятно, отпустит бороду, чтобы казаться мужественней… Алексей носил бороду. Он ее сбрил только однажды, какая-то была в этом надобность, и я несколько минут не могла ничего сказать, когда он вышел из ванной с абсолютно голым розовым лицом. Я умирала от смеха – лицо оказалось на редкость глупым и беспомощным, как у очкарика, снявшего очки.

Мальчик вдруг рывком сорвал кепку, взъерошил волосы и поудобнее устроился на лавке. Я остолбенела.

Он оказался не просто красив, а потрясающе красив – настолько, что смотреть на него было просто неприлично, эта красота была за гранью нормы, как уродство. Черные миндалевидные глазищи, точно кистью подведенные, нагло уставились на меня.

Тут, вероятно, изрядно было подмешано восточной крови. Какой? Трудно сказать. Лицо с тонкими чертами было нежным и хищным одновременно. Темно-желтая кожа обтягивала острые скулы, глаза, словно лишенные внешних границ, уходили к вискам, как на портретах египетских фараонов.

В том, как развязно он осматривал окружающих, каким жестом вынул из кармана жвачку и отправил ее в рот, отчего губы немедленно приняли неприятное капризное выражение, в том, как он сидел, раскинув узкие коленки в застиранных джинсах, тоже было что-то неприличное, порочное.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru