Пользовательский поиск

Книга Гадкий утенок, или Повесть о первой любви. Содержание - Глава 13

Кол-во голосов: 0

Шурочка отчаянно мерзла всю прошлую зиму, изо всех сил ждала весны. Но даже на Первое мая, когда дома все уже ходили в платьицах и махали на демонстрации веточками с живыми листьями, в Томске хлопьями валил снег, от которого у Шурочки в руках совершенно раскисли бумажные цветы и листья, наклеенные на голые ветки. Их колонне выдали такие «икебаны», чтобы они махали ими у трибун. Праздник весны все-таки! Весны в этом году в Томске не было — сразу наступило лето. Июнь с первых же дней так вжарил — все моментально разделись до маек. Студенты готовились к экзаменам на крышах общежитий — зубрили и загорали. Июль и пол-августа Шурочка провела дома.

Вторые пол-августа — здесь. И вот лето — кончается…

* * *

— Какие они славные. И Мишка, и Аленка, — подводила Шурочка итог их похода в баню. Было уже часов одиннадцать — долгий, полный событиями, замечательный день заканчивался. — Они почти такие, как в книгах описывают. Ты знаешь, я раньше очень любила книги про деревню, а теперь, наверное, не смогу их читать. На самом деле все здесь не так пьют, дерутся, матерятся.

— Ага, я тоже раньше думал, что в деревне все дружно работают и частушки под гармошку поют. Знаешь, что Мишка сказал? Что они Аленку в район отправили учиться, чтобы она здесь не пропала. Ни с кем из местных парней нельзя всерьез встречаться — пьют и бездельничают. Девчонки, кто остались, пьют и таскаются. Иногда кажется: дали бы автомат — всех бы местных алкашей положил, все равно толку от них нет, вред один.

— Тогда, Жень, во всей деревне осталось бы три-четыре мужика. Мишка, его отец, твой печник и муж Людмилы-заведующей. Может, еще директор совхоза. Представляешь, вся деревня — сплошь одинокие бабы!

— Да им же лучше! Никто не пьет и не дерется!

— Да ладно тебе! Лучше посмотри, ночь какая!

Ночь была исключительная! Луна уже несколько дней была полная, только-только пошла на убыль и сияла в небе почти идеально круглым диском. Звезды пушистыми светляками выстраивали в небе свои созвездия. По козырьку крыльца правления совхоза шелестела серебристыми в ночи листьями яблонька-ранетка.

— Пошли, постоим на крыльце, — позвал Женька и потянул Шурочку (от Мишкиного дома они так и шли, не размыкая рук) в тень под крышей.

Они постояли на крылечке, облокотившись на перильца и касаясь друг друга плечами.

— Хочешь ранеток? — спросил Женька.

— Они же горькие!

— А эти крупнее других, может, не горькие! Я сейчас!

Женька перемахнул через заборчик и, оказавшись в палисаднике, пригнул ветку ранетки и сорвал несколько яблочек. Потом захрустел одним яблочком и протянул второе Шурочке:

— Попробуй, кисленькие.

Шурочка куснула. Яблоки были кисло-сладкие, как с яблони в ташкентском пионерском лагере. Яблони там росли позднего сорта, окончательно созревали в сентябре, но детвора уже в августе обирала жесткие сочные зеленые плоды.

— Вкусно! — сказала Шурочка. Она стояла на крылечке, Женька — на земле, и теперь он стал одного роста с Шурочкой. Его глаза теперь были на уровне Шурочкиных глаз, близко-близко. Женька смотрел прямо, не мигая. Потом притянул Шурочку к себе — одна ладонь на ее плече, вторая мягко придерживает затылок — и потрогал ее губы своими твердыми сухими губами. От Женьки пахло яблоками и чуть-чуть — табаком.

Глава 13

Как хорошо, как хорошо жить на свете! В последние два дня Шурочка поняла, почему в книжках пишут — «летать на крыльях любви». Именно на них она и летала, не иначе. День в столовке проходил — не замечала как. Картошка, капуста, фарш для котлет, макароны — продукты, казалось, сами, по щучьему велению складывались в первое и второе, она лишь наблюдала за ними. Даже в паре с новенькой Раисой работалось легко. А уж сегодня с Натальей вообще не работа, а праздник!

— Шур, ты прямо летаешь как будто, — разглядела ее крылья Наталья — и светишься вся! Слава богу, оттаяла девка! А то зеленая ходила всю неделю, вон, в обморок грохнулась. Дружишь, что ли, с кем?

— Ой, Наташ, я с мальчиком нашим одним встречаюсь. Может, помнишь, темноволосый такой, лохматый, в форме ходит защитного цвета, на солдатскую похожа?

— Да у вас там половина темноволосых и почти все в таких куртках ходят. Покажешь потом. Хороший хоть парень-то?

— Хороший. С ним интересно. И он такой, знаешь, не грубый совсем!

— Чё, и не поцеловал ни разу?

— Ну почему же… целовал, — порозовела Шурочка. С первым поцелуем у нее вышел конфуз — не умела она целоваться. И Женька учил ее тогда, на крыльце, и она научилась и даже начала отвечать ему движением своих губ. И позавчера, и вчера вечером повторяли упражнения: получалось все лучше и лучше. И ей все больше и больше нравилось обнимать его за шею, прижиматься к его груди, запрокидывать голову и чувствовать, как перетекает с Женькиных губ теплая волна, которая, покалывая, как газировка, сначала наполняет голову, а потом струится по позвоночнику и заполняет ее всю, от пят до макушки. Ночами эта волна вливалась в ее сновидения, и Шурочке снился Женька, снился так подробно и живо, будто и не расставалась она с ним, а так и продолжала у крыльца впитывать его поцелуи.

Ой, девка, смотри, голову-то не потеряй, а то мы, бабы, совсем шалеем от любви-то! Вон, Зойка из бухгалтерии, помнишь, приходила пельмени лепить? Закрутила с Толиком, шофером томским! Муж ее Петька в район уехал, а она этого Толика в дом-то и привела. Верка-то соседка специально к Зойке с утра прибежала, вроде у нее соль кончилась. Та выходит — лицо довольное, халат на голое тело, видно, как сиськи болтаются, — ну, точно с мужиком поспала! И Толик этот орет из избы: «Зой, ты скоро?» И не стесняется же детей, двое у нее! И славы не боится! Верка ей: «Зой, ты чего это загуляла-то! Петька же узнает!» А та: «И пусть узнает! Импотент!» Представляешь? И ладно бы одинокая была, пусть бы путалась с шофером, так при муже! И Толик этот тоже хорош, как будто у нас мало одиноких баб!

Да, нехорошо получилось, покивала Шурочка. Она уже наслышана была, что почти все одинокие деревенские бабы обзавелись сезонными постояльцами-мужьями. Луиза недавно пересказывала вроде бы как раз про Толика такую историю. В прошлом году мужики вот так прошоферили на уборочной два месяца и в Томск вернулись. Утром жена будит одного: «Вставай, утро уже», а он спросонья: «А ты корову уже подоила?» — привык вставать на парное молочко!

Шурочка с Натальей уже все приготовили к ужину — сегодня сделали гречку с тушенкой — и составляли в стопки тарелки, готовясь к раздаче. За дверями уже слышалась возня, хотя было еще без десяти семь, десять минут до ужина. Слышимость в кухне была отличная — все перегородки в доме, которые делили помещение на магазин, столовую и кухню, не доходили до потолка и оставляли щель сантиметров в тридцать. Поэтому иногда Шурочка, пока чистила картошку, могла слушать, как Зойка-продавщица переругивается с мужиками, норовившими выпросить спиртное без талонов. И как потом эти мужики матерятся в предбаннике, костеря жестокую Зойкину натуру.

«Так, надо надеть белый халат, нечего стоять лахудрой в подпаленном фартуке — опять животом к плите приложилась!» — Халаты и фартуки висели в хозотсеке, как раз возле перегородки, и Шурочка задержалась там, сражаясь со спецодеждой: рукав закрутился и никак не хотел пропускать руку.

— Слушай, Линев, я не думала, что ты такой дурак. Ты чего с этой Пановой связался? — сказал голос за перегородкой. Говорила гренадерша Луиза. Шурочка перестала сражаться с халатом и замерла. — Нет чтобы у Любы прощения попросить, помириться: ты закрутил с этой Шуркой!

— Луиза, это не твое дело, — прозвучал абсолютно спокойный Женькин голос.

Не мое? Смотреть, как мучается моя лучшая подруга, — не мое дело? Смотреть, как тебе, глупому молокососу, какая-то блядь голову морочит, — не мое дело? Нашла тебя, идиота свежего, нецелованного, развлекается, а ты и рад! А Люба страдает! Да ты знаешь, что эта Панова тут уже со всеми перетаскалась? С Васькой Бриггом крутила, к Кислому бегала прошлой ночью — мужики сегодня на сушилке сказали, видели в шесть утра, как из его избы выскочила, трясла кудрями своими и задницей в красных штанах.

21
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru