Пользовательский поиск

Книга Не забывай меня, любимый!. Содержание - Анастасия Туманова "Не забывай меня, любимый!"

Кол-во голосов: 0

– А ты думал – кто? – спокойно спросил он.

Дина ахнула, зажав рот рукой, повернулась к Сеньке, но тот коротким взглядом велел ей замолчать. Встал, помог подняться и Дине, вновь набросил ей на плечи свою шинель, сунул в руки девушки скомканную, изорванную рубашку с багровым пятном на подоле и потянул Дину за руку. Мардо, приподнявшись на локте и забыв о крови, бегущей из раны по разодранному рукаву, ошалело провожал их глазами. У ручья Сенька остановился и, не оглядываясь, негромко бросил:

– Помни – на краю света найду, если языку волю дашь.

– С-сукин сын… – прошипел ему вслед Мардо. И, зажмурившись, зажав ладонью горящее плечо, опрокинулся на мокрую от росы траву.

У края кладбища, возле церкви, Сенька остановился и выпустил руку Дины.

– До света побудем здесь. Пусть думают, что я тебя увёз. Утром придём.

– Сенька, миленький, не надо, – сдавленно произнесла Дина. Ночь была тёплой, но она судорожно куталась в колючую ткань шинели, стягивая её на голых плечах. – Не надо так… Я всё равно убьюсь… не смогу теперь… А ты себя для чего сгубишь? Что про тебя теперь люди скажут? И зачем?! Пусть Мардо болтает, пусть меня мать проклянёт, какая мне теперь разница… Мне жить незачем, понимаешь? А ты… ты и Меришка… Я ведь знаю всё! Давно знаю!

Сенька хмуро усмехнулся. Сел на заросший мхом, едва заметный в потёмках могильный камень, снова посмотрел на садящуюся за крыши слободы луну.

– Это она тебе рассказала?

– Нет. Молчит, глупая… Словно я без глаз родилась. Что теперь с вами-то будет?

– Ничего, – Сенька сидел к ней спиной, Дина не могла видеть его лица. – Ты не обо мне, о матери своей думай. Что с ней будет, ежели она узнает? Если Мардо при всех скажет, что ты…

– Боже мой… – пробормотала Дина, закрывая лицо руками. – Боже, зачем ты мне в реку кинуться не дал, дурак… Ведь всем, всем лучше было бы! И мне прежде остальных!

– Сама ты дура. Выдумала – в девятнадцать лет топиться… Ничего, проживёшь. Да смотри, завтра ничего не говори, молчи! Я сам всё цыганам скажу, а ты реви только погромче да меня ругай. Будет мать допрашивать – говори: поймал, мешок на голову, и в кусты! Да рубашку не потеряй, а то грош цена всему окажется.

– Сенька! Сенька! Бога ради, зачем?!

– Затем, что в нашем роду отродясь шлюх не было, – тяжело сказал Сенька. – И про тебя я, Динка, всё знаю. Ещё с той ночи, когда у меня Дурка на конюшне насилу разродилась, – помнишь? Ты не шлюха, а вдова. Вот так… Никто не виноват, что эдак всё повернулось. Прости меня, что Митьку не убил. Не могу больше на душу брать, там и так…

Он не договорил: Дина глухо разрыдалась, уронив голову ему на плечо. Сенька молчал. Смотрел на падающую за крыши слободы луну, на туман, подёргивающий траву. Страшно болело сердце, от стиснувшей горло тоски хотелось упасть ничком на землю и завыть. Но рядом была Дина, и Сенька, не глядя, слегка поглаживал ладонью её перепутавшиеся волосы и старался дышать как можно ровней, чтобы ничего не заметила содрогающаяся от слёз на его плече девушка.

Посреди ночи Копчёнка услышала удар кулаком в дверь. Дверь бани, где они ночевали с Митькой, была не закрыта, и Юлька, приподнявшись на локте, сонно спросила:

– Кого нелёгкая несёт?..

Всего полчаса назад она смогла прилечь. Целый вечер в доме Смоляковых стоял дым коромыслом: пропала Дина. Встревоженная Дарья обегала всю слободу и пол-Смоленска, побывала на базаре, расспросила всех попавшихся под руку девчонок, но ни одна из молодых цыганок не видела сегодня Дины. Когда стемнело, а Дина так и не появилась, забеспокоились уже все цыгане, бросились будить и пересчитывать по головам молодых парней, не нашли Сеньку, и во дворе, несмотря на поздний час, начался такой воодушевлённый митинг, какого ни разу не удалось организовать советской власти за три года её правления в городе. Половина цыган орала, что Сенька и Динка убежали вдвоём, что нужно срочно мчаться на станцию и спрашивать о них там, да вдобавок кидаться верхом в погоню по дороге. Другая половина уверяла, что ничего подобного быть не может, что они и не смотрели никогда друг на друга, что Динка Сеньке двоюродная сестра и что, в конце концов, вороной преспокойно стоит в конюшне, а Сенька без него, как всем известно, даже до ветра не выбирается. Дарья рыдала; бледная, перепуганная Настя едва могла утешать её; молодые цыгане помчались на поиски по городу, на станцию, несколько всадников карьером улетели на дорогу. Копчёнка вместе со всеми ахала, изумлялась, негодовала, кричала, размахивала руками – и устала от этого так, что в конце концов незаметно пробралась к своей бане и, с облегчением свалившись на перину, уснула – как в колодец провалилась.

Стук повторился.

– Да кто ж там? Не заперто ведь! Что, Динка нашлась? Сенька появился?! – Юлька вскочила.

– Не ори, дура. Я это, – послышался из темноты голос мужа. – Дай огня.

Подумав: «Пьян, верно…» – Юлька запалила лучину. Мардо шагнул в полосу света, тяжело опустился на пол, зачем-то зажимая ладонью плечо, и Копчёнка всплеснула руками:

– Дэвла! Кто тебя так?!. Где тебя носило?

– Дай воды. Тряпку дай. И заткнись, пока зубы не выбил.

Юлька умолкла. Торопливо придвинула к нему ведро с водой, достала чистое полотенце; стиснув зубы, с силой разодрала его пополам. Митька, не глядя на жену, отнял ладонь от плеча, и Юлька ахнула, увидев набрякший от крови рукав рубахи.

– Дай сниму… Дай помогу… Не шевелись, дай… Потерпи, сейчас пройдёт, я осторожненько… Да где ж тебя, несчастье моё, угораздило?!

Мардо не отвечал. Бормоча сбивчивые утешения пополам с проклятиями, Юлька почти наугад (лучина чадила и едва давала слабый свет) перевязала его плечо; смочив в ведре лоскут, вытерла кровь с Митькиной физиономии. Делая всё это, она осторожно принюхалась. Водкой от мужа не пахло.

– Ну? Получше так? Ляжешь?

– Успею, – Митька в упор посмотрел на неё из-под нахмуренных бровей.

Растерявшись от этого пристального, недоброго и совершенно трезвого взгляда, Копчёнка молча ждала, что скажет ей муж.

– Теперь, хорошая моя, иди на улицу и кричи.

Впервые за шесть лет Митька назвал её «хорошей», и у Юльки мороз пробежал по спине.

– Что… кричать-то? – севшим голосом спросила она.

– Я пьяный пришёл. С битой мордой. Кричи на меня, так кричи, чтобы вся слобода слышала. Умеешь же. Ругай так, чтоб чертям тошно стало. Иди, Юлька.

– Дэвлалэ, хасиям [71] … – пробормотала она, торопливо перекрестившись.

Митька опустил голову. Копчёнка ждала, что он, может быть, скажет ещё что-нибудь, но муж молчал. Тогда Юлька встала, дунула на лучину, быстро вышла из бани, и тут же над тёмной улицей взлетел её истошный, негодующий визг:

– Ах ты, сукин сын, пьянь проклятая, чтоб тебе под забором подохнуть, да что же это такое?! Что ж это опять на мою голову разнесчастную такое?! Где тебя чёрт носил, на какой собачьей свадьбе ты гулял?! Ты на морду свою посмотри, дэвлалэ, да когда я подохну наконец, чтобы этой морды больше никогда не видеть? Когда я от тебя избавлюсь, сволочь, кончится или нет моё мученье, тебя же так и вовсе убьют когда-нибудь!!! Чтоб тебе, аспид бессовестный, эта водка хоть раз поперёк горла встала, чтоб тебе завтра не проснуться! Ай, бедная я, бедная, несчастная, пропащее счастье моё, а-а-а-ай…

Митька прислушался к завываниям жены; с облегчением убедился, что она, кажется, даже по-настоящему плачет. Равнодушно подумал: «Золото, а не цыганка», опустился на перину, ещё хранящую тепло Юлькиного тела, осторожно, чтобы не потревожить плечо, перевернулся на спину. И заснул под отчаянную брань и рыдания, доносящиеся с тёмного двора.

* * *

– Дина, дай свою рубашку, – велел Сенька.

Они вдвоём стояли посреди двора, а вокруг столпились цыгане – весь табор, вся слобода. Двор оказался забит народом, из-за забора высовывались головы тех, кто не поместился внутри, дети путались под ногами у взрослых, но сегодня против обыкновения не галдели и не шалили.

67
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru