Пользовательский поиск

Книга Я и Он. Содержание - IX Травмирован!

Кол-во голосов: 0

— Вовсе ты на меня не наваливался: ты пытался меня убить. А это не одно и то же. Если бы ты просто навалился, уж я бы сумела тебя отшить.

— Влюбленного в тебя мужчину ты отталкиваешь, а убийцу, готового тебя придушить, принимаешь без особых возражений. Разве не так? Отпивая маленькими глотками из стакана, она поднимает на меня глаза и кивает головой в знак согласия.

IX

Травмирован!

Внезапно просыпаюсь с чувством, что я не один. И точно: сажусь в постели, смотрю перед собой — здрасьте вам, "он" уж тут как тут, расположился в кресле у самой кровати. Явно в приподнятом настроении, судя хотя бы по размерам. В то же время в "его" позе нет ничего вызывающего или неприличного. Воспитанно и вполне пристойно "он" вытянулся, откинул головку на спинку кресла, с благодушным видом, как после сытного ужина. Толстая лиловая вена, обвиваясь вокруг "его" шеи наподобие галстука, создает впечатление, будто "он" одет. Впрочем, окутавший комнату полумрак не позволяет разглядеть "его" досконально. Я скорее лишь угадываю смутные очертания сидящего, который странным образом напоминает огромного осьминога в колпаке, примостившегося на собственных щупальцах.

Весьма сухо, как бы между прочим, "он" роняет: "- Я вообще-то попрощаться пришел. Ты своего добился. Я ухожу. Так что тебе больше не придется жаловаться на меня. По той простой причине, что меня уже не будет".

При этих словах я испытываю чувство невыразимой горечи и даже начинаю чего-то бояться. Но стараюсь этого не показывать и говорю себе, что главное в таких случаях — сохранять спокойствие.

"— Сам виноват, если я на тебя жаловался, — замечаю я словно в шутку. — Нечего было дурака валять. Вот и сейчас: явился чин по чину, а ведешь себя… Ну скажи, разве в таком виде принято показываться? Смотрите, мол, все, какой я: стою дыбом, сам себя готов переплюнуть. Просто неловко за тебя.

— А иначе я и не могу, — отвечает "он" упавшим голосом. — Я или такой, или вообще никакой. Если ты упрекаешь меня в похоти, так это единственная форма моего существования. Без нее я ничто.

— Увы! — Ты хотел бы, чтобы страсть выглядела пресыщенной, — чепуха. Мне незнакомо это чувство. Насытиться для меня все равно что превратиться в ничто. Пока есть я, нет сытости. Пока есть сытость, нет меня".

Немного помолчав, "он" продолжает, уже не так доверительно: "- Короче говоря, я пришел проститься. Может, хочешь мне что-нибудь сказать?" Чувство острого разочарования и все нарастающего страха не покидает меня. Однако я по-прежнему стараюсь скрыть его и небрежно бросаю: "- Да куда ты пойдешь? Неужели не понимаешь, что без меня ты как слепой котенок? Кому ты нужен, кто тебя возьмет? — Как бы не так. Именно без тебя я наконец-то выйду из полосы неудач и стану тем, кем являюсь на самом деле. Тогда меня уже не будут сдерживать разные ограничения, присущие твоей тонкой натуре. Подумать только, до чего я с тобой дошел: украдкой листаю журналы для мужчин! Хватит! Ухожу! Меня ждет полнокровная жизнь.

— Ой, не надо! Полнокровная жизнь! Нечего мне лапшу на уши вешать. Ты уходишь от меня, чтобы навязаться кому-нибудь посговорчивее, кто стал бы сносить твои выкрутасы. Вроде этой гнусной скотины Кутики.

— Кутики?! Ну вот еще! Я выбираю не между тобой и Кутикой, а между тобой и… космосом.

— Снова-здорово! Знаем мы эти разговоры.

— Были разговоры, да прошли. А это — чистая правда.

— Ну и в чем она, по-твоему? — В том, что не я нуждаюсь в тебе, как ты возомнил, а ты во мне. В том, что не ты сделал мне великое одолжение и приютил меня, а, наоборот, я снизошел до жизни с тобой. В том, что, как ни крути, а вся твоя хваленая индивидуальность — сущая пытка для меня, прокрустово ложе, сплошные передряги да проколы. Ладно бы ты хоть ценил мою жертву, уж я бы как-нибудь стерпел все тяготы совместной жизни с тобой. Так нет, ты не только не ценишь моей жертвы, но и обвиняешь меня в самоуправстве. Мало того, еще и обзываешься: выдумал кучу заумных названий и рад. Я у него, видишь ли, и потаскун, и барахольщик, и выскочка, и садист, и мазохист, и онанист, и гомосексуалист, и старушками не брезгую, и черт знает что еще. Нет уж, хватит с меня. Я ухожу, возвращаюсь в космос, да-да, именно в космос. Мне нечего стыдиться, ибо космос и есть самое подходящее для меня место.

— Ни в какой космос ты не вернешься, ты отправишься к Кутике.

— Все ясно. Ты неисправим. Я ему космос, а он мне — Кутику. Ну как тут оставаться? Прощай".

С этими словами "он" пытается встать, но из-за своего особенного сложения съезжает на пол; на моих глазах этот огромный, обезглавленный ствол перекатывается, подобно безногому нищему на тележке. Неожиданно, видя такую "его" решимость, я не выдерживаю: горечь и страх берут надо мной верх, и я кричу: "- Нет, не бросай меня, не уходи! Останься, обещаю, что отныне я буду выполнять любое твое желание. Только останься. Без тебя мне не жизнь. Останься, ради всего святого, не уходи!" "Он" не сразу отзывается на мои мольбы. Не двигаясь, "он" словно наблюдает за мной с насмешливо-презрительным довольством победителя. Наконец "он" говорит: "- Значит, впредь ты действительно будешь кротким, сговорчивым и послушным? — Клянусь тебе.

— А ты хотя бы знаешь, чего я хочу? — Знаю, то есть нет. Скажи, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы ты торжественно и окончательно отказался… — От сублимации.

— Понятия не имею, что это такое. Нет, я хочу, чтобы ты отказался от осознания себя как личности.

— Конечно, конечно, я уже никогда не дерзну быть кемнибудь или чем-нибудь. И думать об этом забуду.

— То-то и оно: все твои немощные и совершенно бесплодные попытки стать личностью приводят к тому, что любой мой естественный жест или поступок воспринимается как отклонение от нормы. А посему ты должен раз и навсегда отказаться от бредовой идеи стать неповторимой личностью.

— Да-да, я сделаю, как ты скажешь. Долой личность, долой неповторимость, долой меня самого. Так пойдет?" Молчит. Кажется, "ему" больше нечего сказать, а если и есть что — этого не выразить словами. Такое впечатление, будто "он" начинает надуваться, твердеть и все заметнее разбухать. В полумраке "его" головка, откинутая на спинку кресла, стала огромной и залилась темным багрянцем; на раздувшейся покатой поверхности отражается слабый свет, подчеркивая тем самым ее неимоверное напряжение. "Он" по-прежнему молча таращится на меня в полной тишине и неподвижности; вскоре это становится невыносимым. С тревогой в голосе спрашиваю: "- Так ответь же, говори! Я готов на все. Чего ты от меня еще хочешь?" Нет, "он" не отвечает. И не ответит. "Он" замер, точно парализованный острым недомоганием. Внезапно сверху донизу "его" пронизывает дрожь; в следующее мгновение на самом кончике выдавливается крупная мутно-молочная капля; немного поколебавшись, она скатывается вниз, увлеченная собственным весом. Еще одно содрогание, и еще одна капля. Третий толчок куда сильнее двух предыдущих. Мощный выплеск прорывается наружу в несколько приемов и растекается по стволу косичками ручейков. Все это напоминает мне извержение вулкана, но тут оно, пожалуй, еще страшнее, потому что происходит бесшумно. Белая струя продолжает изливаться; стекает на кресло и обильными ручьями наводняет пол. Теперь уже вся комната залита неиссякающим потоком; и вдруг — о чудо! — из густой белизны то тут, то там начинают выглядывать странные, пестрые цветы. Поначалу цветы совсем крошечные, не больше бутонов; затем они раскрываются и на глазах становятся все крупнее и привлекательнее. Вокруг цветов распускаются ярко-зеленые листья: затем и цветы, и листья вытягиваются из белесой пучины, разбухают и превращаются в кусты и деревья; в свою очередь, эти кусты и деревья пускают бесчисленное множество ростков. И вот уже среди всей этой буйной растительности появляются малюсенькие здания, тоже разноцветные и сверкающие. Это дворцы, церкви, башни, дома, расположившиеся вдоль прямых улиц и вокруг больших площадей. Словом, перед моим удивленным, ошарашенным взором возникает целый город. Этот город необычайно красив, несмотря на то что заливающий его искрящийся, ослепительный свет не позволяет рассмотреть подробности. Однако город, несомненно, красив, как несомненно то, что все это — и цветы, и деревья, и здания — исходит от "него", хотя "он", как таковой, совсем уже не виден за изумительной по красоте панорамой. В этот момент у меня вырывается крик: "- Да что все это значит? Это и есть твой ответ? Как прикажешь тебя понимать? В чем тут смысл?" С этим криком я просыпаюсь.

47
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru