Пользовательский поиск

Книга Долгий сон. Содержание - Поединок

Кол-во голосов: 1

Поединок

По осенней сырой распутице задними дворами села шли двое — грузная, хмурая баба в потертом платке и юная, но крепкая девушка в легком цветастом платье. Поеживаясь от холода, она молча выслушивала усталую ругань бабы — видно, что та ругалась уже давно и впустую.

Старенькое, застиранное платье без формы и вида не могло скрыть крепкой, стройной фигуры девушки. Длинные, тяжелые волосы волной падали на спину: тетка велела снять платок и расплести косу, здесь это было первейшим обвинением и знаком — быть девке стеганой…

Аленка (так звали девушку), а если совсем точно — Еления, упрямо смотрела под ноги, и старательно гнала от себя мысли о предстоящем. Тетка вела ее к лавочнику Матвеичу — ведь нашел старый черт, на чем поймать! И никуда уж не денешься — грех тяжкий, а за нечаянно и бьют отчаянно…

Ладно бы дома, сама тетка проучила бы — разве впервой! Но жадный мужик раззвонил такую хлябь, что спаси, Богородица… Вот и ведут девчонку и на мучение, и на стыд…

Так и шли — тетка с ворчанием, девушка молча. Дошли до просторного дома Матвеича (лавочник жил с размахом) и Анна торопливо постучала в крепкую оббитую дверь.

— Ну, кого там? — нелюбезно прогудел из-за двери мужик.

— Мы это, Матвеич, я и Аленка… На поклон к тебе, батюшка…

Грохнул запор, потом щеколда, дверь без скрипа распахнулась наполовину. Косматая борода Матвеича недовольно пробурчала:

— Чего на поклон? — но, разглядев, что за спиной просительницы стоит, опустив голову, та самая, давно примеченная и в храме, и пуще того — этим летом, на реке, где резвилась и нахально сверкала чем не положено, девчонка, куда более приветливо проговорил:

— Виниться, значит-то? А как виниться-то? Ну?

— Вот… Привела к тебе на поклон… На розги твои, батюшка. Уж выстегай девку как надобно, да прости…

Матвеич хмыкнул, распахнул двери:

— Ну, заходьте. Ишь ты, на поклон… Как убытку хрен знат сколько потерпел, так не думала! На што мне теперича твоя задница? Убыток вернуть? Чтоб такие убытки простить, надобно всю как есть лозой разрисовать. Да и ишшо кое-что взгреть! Душевно чтоб, памятно…

— Уж посеки, посеки ты ее, Матвеич! Девка крепкая, стерпит, сколь на душу положишь… Ну, чего молчишь, окаянная, — толкнула в бок Аленку.

Остановившись посреди просторной горницы, Аленка опустила руки, и, не поднимая глаз, проговорила:

— Простите… Накажите, сколь надо!

— Сколь надо! Чтоб «сколь надо» — тут тебе, девка, до утра на лавке извиваться! Начисто кожу с зада снять лозинами!

— Вот и сними, батюшка! Только уж прости ты ее, негодницу! Ты не гляди, что молоденька — она у меня сеченая, крепко терпит!

— Так и вы глядите: сами пришли, чтоб потом мне укоров не было, мол, засек девку по всей строгости… Ладно, будь так! Детей да девок в моем дому нет, розги зазря не держу, так что иди, тетка, за прутами — вон нож на столе, а береза на задворках. Только режь пруты подлиньше да покрепче! Чтоб задницу проняло!

— Уж как есть секучие выберу, батюшка! — заторопилась тетка.

Когда она вышла, Матвеич — крепкий, не такой уж и старый еще мужик, приподнял рукой подбородок девушки:

— Ну, ты гляди у меня, молодайка! Как положу под розги, на попятный поздно будет! Я тебе не тетка — задницу твою щадить не резон!

— Сама пришла, — негромко и упрямо ответила Аленка. — Секите, сколь надо…

— Ну-ну… Задочек голенький, розга с посвистом! Кэ-эк прижжет по голышам, запоешь! Аль рот завязать?

Девушка отрицательно мотнула головой:

— Потерплю.

— А то гляди — можно и без порки. Так, для порядка постегаю задничку, тетку домой выгоню, а мы тут и грех твой исплатим… А, как?

Аленка упрямо замотала головой:

— Нет, батюшка, вы уж секите!

Мужик зло блеснул глазами:

— Ну, как знаешь, молодайка… Ступай в угол, помолись Богородице перед розгами. Чтоб терпенья тебе дала, порку вынести — уж располосую твой зад донельзя! Ступай, молись…

Аленка прошла в угол, под образа, опустилась на колени.

— Постой-ка! — громыхнул сердитый голос. — Поди-ка в угол поначалу, да сымай все с себя! Небось на правеж пришла, а не в гости!

Девушка стрельнула глазами, закусила губы. Но послушно встала, прошла в темный угол у печки и, лишь мгновение поколебавшись, через голову стянула платье. Взялась за подол нижней, тоже старенькой сорочки, вздохнула, и сбросила ее, оставшись совершенно обнаженной.

Даже в полумраке дальнего угла ярко светилось ее молодое тугое тело. Плотно прикрывшись ладонями, Аленка вернулась к образам. Опустилась на колени. Перекрестилась и, чувствуя на бедрах жадный взгляд хозяина, стала отбивать низкие поклоны, шепча жаркие слова Богородице-заступнице. Темный лик сурово говорил с иконы о муках грешных, об очищении…

Когда тетка вернулась, сжимая в руках здоровенный пук свежих березовых прутьев, Аленка еще стояла на коленях в углу под образами и негромко молилась. Не обращая на нее внимания, экзекуторы опустили принесенные прутья в чан с горячей водой.

— Ладно уж, первые пусть не вымокнут, зато уж попозжей хороша пойдет розга!

— Ну, иди на лавку, красавица! Кладись задом вверх да терпи — заработала!

— Слышь, негодяйка! — прикрикнула тетка. — Марш на лавку! Да гляди у меня, чтоб со всей силы терпела!

— Поначалу вязать не будем, — решил добряк Матвеич. — А уж дальше бог подскажет! Я так порешил, — продолжал он, неотрывно глядя на обнаженное, простертое на скамье тело молодой девушки, — что будет ей поначалу двадцать пять розог, и снова двадцать пять с другого бока. Встанет, коль сможет — чтоб помолилась заново. И снова полста розгами. Там и поглядим — не сомлеет от порки, еще розог. Помолясь — еще… Ты слыхала, девка?

— Слыхала, — не поднимая опущенную на руки голову, глухо сказала Аленка. — Прости меня, Богородица… Секите!

Потом вдруг подняла лицо и глянула на тетку:

— Простите и вы, коль не так что будет…

Повела плечами и бедрами, плотнее устраиваясь на гладкой широкой лавке, и замерла, ожидая первый удар… Мужик явно не спешил, с откровенной жадностью рассматривая фигуру девушки. Он и молиться-то велел ей, чтоб поглядеть, как она опустится на колени, как круче обрисуются крепкие бедра, как будет отбивать земные поклоны, еще краше и призывнее выказывая тугой зад. Эх, дура девка! Сейчас бы так, для одной видимости, для тетки, чтоб болтовни не было промеж баб — да и хрен на них! — для порядку всыпал бы с десяток, ну — полтора прутов, да своими руками поднял бы с лавочки, да отнес бы на лежанку жаркую… Ножки ладные — врозь да пошире, груди твердые расцеловал и… Эх, показал бы, как оно может любить мужик кряжистый!

На что уж Настена была гордячка, а и та опосля приговору в колени бухнулась, молила что угодно исполнить. Уж и отработала должок знатно — всего в баньке сама отпарила да вытерла. Там же — рукой твердой к скамье наклонил, пониже, поудобнее, за бока взял девку и снизу, под зад белый, с маху вогнался… Поначалу зубы тискала, стыд показывала, а потом и сама задом задвигала поближе да теснее…

Да-а, негодница — зря ты это! Ну, уж не обессудь — не схотела ласки, терпи муки… Да и поглядим, кто кого переупрямит — все одно тетку домой, а с тобой… Еще молить будешь, чтоб на кроватку пустил, сама и ноги раскинешь! Ну, девка, давай повоюем!

Мужик выбрал длинный тугой прут, помахал в воздухе, встал над телом девушки. Примерился к крепкому, сладко округлому, такому желанному телу, вскинул руку и резко ударил. Звонко хлестнул гибкий прут, обвил голый зад наказуемой. Чуть наискось легла первая яркая полоска, едва заметно дрогнули ягодицы девушки. Аленка смолчала, только коротко выдохнула: первая розга всегда трудная…

…Длинные березовые лозины раз за разом хлестали по голому телу: взмах, пауза, короткий злой свист и горящая полоса на бедрах. Снова взмах, пауза, свист… Полосы на теле вздувались, набухали тяжелой горячей болью: мужик стегал с плеча, зло, не жалея молоденького девичьего тела. Но Аленка молчала, только все сильнее вздрагивала после каждой розги, вжимаясь бедрами в лавку. На втором десятке вскинула голову, мотнула длинными волосами, отчаянно кусая губы: больно… Ее пальцы побелели, цепляясь за края скамьи, и до дрожи напрягались красивые стройные ноги: больно…

45
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru