Пользовательский поиск

Книга Муха в розовом алмазе. Содержание - 9. Первые две пули прошли мимо. – Фурия за спиной. – "Я собираюсь с ней ходить". – Одной ногой в себе, другой во мне... – Он жив, черт побери! – Перестрелка и рикошет.

Кол-во голосов: 0

"Так, – думал он, наблюдая, как Чернов спускается в свою канаву, – следующим твоим соперником будет Али-Бабай, а я займусь его женщиной с кинематографическим именем. Глядишь, к вечеру и закончим...

Он уже собирался идти к берлоге Али-Бабая, как за скалами, в саю Скальном, раздался многоголосый собачий лай, а потом и пистолетные выстрелы.

"Сучка на волкодавов нарвалась! – обрадовался Баклажан. – Но что она в этом ущелье потеряла? Ведь тропа к автодорогам проходит совсем в другом месте?"

* * *

Убегая от Баклажана Синичкина просто-напросто подвернула ногу. Также, как и Баклажан, но только правую. Голеностопный сустав моментально опух и на любое движение реагировал острой болью. И она решила отсидеться где-нибудь в укромном месте, тем более, сай Скальный ими изобиловал.

Кое-как поднявшись метров на двадцать по весьма крутому ущелью, Синичкина нашла в основании скалы, возвышающейся над ручьем, небольшую нишу, напоминавшую берлогу, и решила в ней отсидеться до утра. На всякий случай закопав мешочек с алмазами в нанесенную под скалу почву, Синичкина достала из внутреннего кармана куртки коробочку с мазью и принялась втирать ее в больную ногу. И случилось непредвиденное: запах мази, содержащей экстракт кошачьего жира, услышали рыскавшие неподалеку кишлачные волкодавы. Ничего бы они ей не сделали (эти умные животные хорошо различали запах ненавистного им огнестрельного оружия), только облаяли бы до хрипоты и, удовлетворившись исполнением долга, отбыли бы в свое собачье расположение. Но Синичкина испугалась, точнее, ее женская ипостась испугалась: очень уж крупным и свирепым на вид оказался вожак, испугалась, да и представила воочию, как ночью этот разъяренный теленок бросается на нее, вон, из-за того камня. Представила, испугалась и начала стрелять.

...Пули погружались в грудь волкодава как-то буднично, как пельмени погружаются в кипящую воду. Лишь получив третью он, поджав ноги, подался назад, заскулил, затем, виновато оглядываясь, повернулся кое-как и уполз умирать в ближайшие заросли цветущего вовсю иван-чая.

Собаки, оставшись без вожака, немедленно вспомнили, что в кишлаке наступило время костей, то есть ужина, а бежать до него около часа. И ушли, все на своем пути обглядывая и обнюхивая.

Успокоившись, Синичкина проверила обойму пистолета. В ней оставалось всего два патрона. Что-то подсказывало ей: они скоро улетят. Что подсказывало? Может быть, невнятные шорохи в зарослях иван-чая? Но ведь это убитый пес расстается в конвульсиях со своей собачьей жизнью. А может быть, неожиданный взлет вороны из-за скалы, торчащей на другой стороне ущелья? Нет, это одна из удравших собак напомнила опустившейся птице, что рожденный летать должен летать, а не копаться в сурочьем дерьме.

"Это Баклажан подкрадывается! Услышал выстрелы и догадался, что я не смогла уйти далеко, – наконец поняла Синичкина.

И посмотрела в сторону пятой штольни. Было около шести, солнце должно было вот-вот впустить в ущелья вечер, но пока природа оставалась по дневному радостной и резкой. Такой резкой, что Синичкина не могла не увидеть Иннокентия Александровича, как ни в чем не бывало стоявшего, опершись спиной на одну из скалок водораздела, отделявшего сай Скальный от Шахмансая (кстати, на этой самой скалке лежал камень, которым Мухтар... Ну ладно, об этом позже).

Заметив, что соперница его узрела, Баклажан приветственно помахал рукой, снял автомат с предохранителя и пошел к ней. Последние десять-пятнадцать метров он вышагивал, выедая своими пронзительными глазами глаза девушки. Она стреляла, но захоти Баклажан, он не смог бы до ее пуль и дотянуться – так не близко они от него просвистели.

Вся почернев, Синичкина, осела на землю.

Подойдя к берлоге вплотную, Иннокентий Александрович увидел, что девушка лежит без чувств. Застывшие ее глаза безразлично смотрели в небо.

– Ну, бабы! Чуть что, так в обморок, – сказал он сам себе с досадой. Сказал и, схватив жертву за волосы, потащил к ручью.

Еще минут пять он, волоча ее за собой, ходил от одной бочаги к другой, ходил, пока не нашел достаточно обширную и глубокую. А когда нашел, погрузил в нее голову девушки и начал считать "раз, два, три, четыре" Досчитав до трехсот, разжал пальцы и посморел по сторонам в поисках места для захоронения.

Таковое нашлось под скалами на другом борту ручья. Перенеся туда ставшее тяжелым тело девушки, Иннокентий Александрович начал заваливать его камнями. Делал он это не из санитарно-гигиенических соображений, а потому, что нравилось.

Ему всегда нравилось топить, хоронить и ставить памятники. Еще с раннего детства. Будучи мальчиком он всегда погребал тела утопленных им кошек и собак.

Когда работа была уже почти завершена, он, отворотив неподалеку от ручья большой плоский камень (для надгробья) увидел под ним человеческие кости, в том числе разбитый череп. "Вот те черт" – ругнулся он и ругнулся потому, что ему почудилось, что, хороня в земле одно, он выпустил из нее другое... То есть в сумме никого не похоронил.

9. Первые две пули прошли мимо. – Фурия за спиной. – "Я собираюсь с ней ходить". – Одной ногой в себе, другой во мне... – Он жив, черт побери! – Перестрелка и рикошет.

Я видел, как Баклажан топил Синичкину. Отдыхая в канаве перед боем с Али-Бабаем, услышал выстрелы и, выглянув из своего убежища, углядел его, спешащего в сторону Скального. По настроению природы, по характеру движений Баклажана и еще по чему-то, по наитию, что ли, я понял, что в наступившем действии нашей драмы участвует или будет участвовать Анастасия. И ринулся в Скальный.

В свою очередь, увидев меня, бежавшего не разбирая дороги, Али-Бабай подумал, наверное, что я хочу поздравить его с выдавшимся вечерком, и, улыбаясь, вышел мне навстречу. Не останавливаясь, я вытащил из-за спины свой пистолет (во время канители с Валеркой он оставался в канаве, в моем рюкзаке) и, взяв его обоими руками, начал стрелять в араба. Бах, бах, бах. Первые две пули прошли мимо, но остальные три уютно устроились у него в груди.

"Как мило все получилось! – восхитился я плодами своих рук, пробегая мимо тела араба. – Без всяких условностей. То есть дуэли. Подло, правда, но что поделаешь? Зато практично. Се ля ви..."

– Возьми у него обойму, – шепнул внутренний голос. – На Баклажана с полупустой обоймой бежишь.

"И то правда", – согласился я и, вернувшись к Али-Бабаю, поискал в его одеждах пистолет.

Я уже вытаскивал оружие из штанов араба как эта Мухтар, эта фурия, выпрыгнув, черт знает откуда (из древняка, наверно), и, крепенько, как заправский ковбой, устроившись у меня на спине, принялась испытывать на моей голове крепость своего кулака. Расшибив его моментально, вгрызлась острыми зубами в шею и затылок.

Моя бедная, израненная голова! Кровь так и хлынула из подживавшей уже раны! Я то так, то эдак попытался освободиться (даже опрокидывался на землю), но ничего у меня не получилось.

Что мне было делать? Не калечить же женщину? Да и как это сделать, если глаза залиты кровью? Пришлось бежать к Скальному с этой разъярившейся тигрицей за спиной! Выскочив к нему, я увидел, как Баклажан топит Синичкину в ручье, и тут же ухнул на землю ничком. Не от переживаний за некогда любимого человека, а оттого, что Мухтар, ухитрившись поднять лежавший на скалке увесистый камень, огрела меня по голове. Как раз по тому самому месту, которое менее успешно повредила пулей ее коллега по полигамному браку.

Очнулся я уже в берлоге Али-Бабая, перевязанный и, конечно, скрученный по рукам и ногам. Напротив, впритирку с Мухтар, сидел безухий Иннокентий Александрович и по-отечески самодовольно смотрел на меня. Смотрел, как я возвращаюсь из сладостного небытия на бренную землю.

"О, господи, вот судьба! – думал я, рассматривая девушку, нанесшую мне менее тяжкие повреждения. – В этой маленькой берлоге всего за сутки я лежал в беспамятстве дважды! И еще не вечер!

– Что уставился? – спросила Мухтар на чистейшем русском языке.

63
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru