Пользовательский поиск

Книга Преодоление. Содержание - 4

Кол-во голосов: 0

— Нашла коса на камень, — добродушно сказал Комаров.

4

Проснулся я ночью, будто от сигнала будильника. Лежал неподвижно, думал, и беспокойство, возникшее во сне, усиливалось. Я не понимал его причины и нервничал все больше. Может, что-то случилось на Земле с Наташей или мальчиками? Обычно я остро ощущаю такие неприятности, но то на Земле, вряд ли ощущение опасности могло настичь меня через сотни миллионов километров! Все же нужно во время сеанса связи поговорить с Наташей… Нет, не в том дело. Этот спор, навязанный вечером. Какая-то несуразность бросилась в глаза… А, вот что! Почему единственный человек, который должен прекрасно разбираться в энергетических блоках — Оуэн — безвылазно сидит в медицинском отсеке под предлогом, что он к тому же врач? И почему Лидером стал не он, а Комаров, человек здесь посторонний? Не странно? И не странна ли вообще эта авария? Почему, например, не сработала система защиты? В чем-то, вероятно, была вина Оуэна, если его изолировали в медотсеке.

Я выплыл из спального мешка, включил ночник и вызвал по информу медотсек. На экране возникла Ингрид.

— Доброе утро, — сказал я с довольно глупым видом. Я-то думал, что увижу Оуэна и спрошу его кое о чем.

— Доброе утро, — улыбнулась Ингрид. — Как спалось?

— Благодарю вас, отлично. Стокову лучше?

— Да, он спит. Послеоперационное течение гладкое.

— А где Оуэн?

— В районе аварии, естественно. Он единственный среди нас астроинженер, без него не разобраться.

Действительно, единственный инженер и единственный врач. И кажется, вообще единственный, кто знает что-то об аварии. Во всяком случае, моя первая версия оказалась курам на смех. Что и следовало ожидать.

5

Борзова я встретил в обсерватории, в зале операторов. Сюда сводилось управление всеми четырьмя инструментами обсерватории Полюса: большим оптическим телескопом с двадцатиметровым зеркалом, малым рефлектором, работавшим в инфракрасном диапазоне, антенной микроволнового локатора и рентгеновскими детекторами.

Я пришел сюда поразмышлять в одиночестве, будучи уверен, что после аварии никому нет дела до астрономии. Николай сидел у пульта, и я хотел уйти, но Борзов обернулся, и мне пришлось сесть с ним рядом.

— Авария аварией, — сказал Борзов, — а план планом. Я поработаю, а вы спрашивайте. Идет?

Чтобы спрашивать, нужно знать, о чем спрашивать! Умения задавать вопросы у меня никогда не было. И я сказал первое, что пришло в голову:

— Скажите, Николай Сергеевич, какой доклад вы собирались делать на конференции?

— Динамика развития интеллекта. Проблема гениальности в футурологии. Знаете ли вы, что гениев на Земле больше нет? Вывелись, как в свое время мамонты.

Я усмехнулся. Заострение проблемы — неплохой ораторский прием.

— Напрасно смеетесь! Во все времена над людьми со средним уровнем интеллекта возвышались пики гениев. Пики-одиночки колоссальной высоты. Чуть пониже шла гряда талантов. Когда мы обработали архивные данные за два века, оказалось, что высота пиков гениальности понизилась. Это, кстати, стало сто лет назад одной из причин для утверждения, что роль коллективного мышления в науке возрастает.

Все, конечно, не так просто, Леонид Афанасьевич, как я это рассказываю. Исследование очень сложно, и до сих пор нет полной уверенности в результате. А результат такой: человечество перестало эволюционировать как разумный вид. Что говорит об этом фантастика, Леонид Афанасьевич?

Я промолчал. Вопрос был риторическим, Борзов и не ждал ответа. Он влез в кокон наблюдателя, опустил колпак, став на время чем-то вроде придатка к обсерваторскому компьютеру. Я машинально отметил, что в фантастике системы «человек — компьютер» были начисто отработаны еще в прошлом веке…

Я попытался вспомнить, кого из наших современников можно по масштабу дарования сравнить с Эйнштейном? Кружавина? Бог химии — так о нем говорят. Но я не мог назвать работу, которую он подписал бы один. Кружавин руководил огромным коллективом, и в этом качестве его знали все. Может быть. Шестов? Единая теория поля — его детище, он сделал то, что оказалось не по силам Эйнштейну. Но разве он сделал это один? Сотни исследователей, которых он организовал, которые составили единый мозг Института физпроблем…

Кто же еще?

Борзов бормотал что-то, полузакрыв глаза. То ли менял программу наблюдений, то ли надиктовывал что-то в журнал. Я повернулся к зрительному пульту — опытные наблюдатели обычно не пользуются им, предпочитая прямой контакт с машиной. Но для дилетантов вроде меня — в самый раз. Включил подсветку, четко обозначились цифры координат, параметры исследуемых объектов. Необычное бросилось в глаза сразу. — Во всех индексах, кроме координатных, стояли нули. Иными словами, все приборы пялились в какие-то участки неба, где ровным счетом ничего не было, кроме первозданного мирового шума, который всякая приличная машина сама вычитает. Довольно трудно, по-моему, выбрать на небе участки, где даже в мощные телескопы нечего было бы наблюдать. Сотрудникам Полюса это блестяще удалось. Непонятно только зачем? И тут мне бросилась в глаза другая странность. Все телескопы наблюдали одну и ту же точку — на пультах всех четырех систем стояли одинаковые координаты с точностью до всех возможных знаков. Сначала это меня успокоило — все же одну такую область найти легче, чем четыре. Но, с другой стороны, если в этом направлении ровно ничего нет, то зачем его исследовать с такой тщательностью?

Любопытно… Сколько же времени длится это странное наблюдение? Я пустил назад тайм-индекс, и оказалось, что цель была принята вчера в 11:47. Число было знакомым. Именно в это время началась пробная передача, которая закончилась взрывом!

Интересно узнать, в каком направлении велась передача. И если координаты совпадут… Странная была передача. Недаром комиссия в лице Борзова заинтересовалась обсерваторией, хотя здесь ничего не взрывалось.

Борзов, наконец, перестал бормотать и вылез из кокона.

— Ну что? — спросил я не без ехидства.

— Хотел бы я знать, — задумчиво протянул Борзов. — То есть, я хотел сказать, Леонид Афанасьевич, что это прекрасные телескопы.

— Я думаю! Они наблюдают ничто…

— А, вы обратили внимание?

— И заметил также, что наблюдение ведется за одной областью и начато одновременно со вчерашней передачей. Вероятно, и передача велась в этом направлении?

— Так и есть. Созвездие Дракона.

— Почему?

— Штатная программа, — Борзов пожал плечами. — Великая вещь — штатная программа. Положено — и все. Наверняка Борзов задает себе те же вопросы, что и я: если по программе и положено наблюдать за областью, куда послан сигнал, то зачем делать это одновременно с началом передачи? Скорость света не бесконечна, и даже ускоренный генераторами Кедрина свет не может мчаться быстрее, чем триста миллиардов километров в секунду. Ответ с межзвездных расстояний может быть получен не раньше, чем через несколько дней. Разве что с межпланетных…

— Так что говорит фантастика об исчезновении гениев? — спросил Борзов, когда мы шли из обсерватории к «Конусу». Не дождавшись ответа, он продолжал:

— Речь не просто о том, что перевелись гении. Их и во все времена было один-два на поколение. Появление гения — дело случая. А есть события не случайные. Вы слушаете меня? Сейчас многие науки переживают кризис. Вы можете вспомнить крупное физическое открытие за полвека?

— Единая теория поля, — сказал я. — И еще открытие метастабильных взаимодействий.

— Не то, — Борзов, шедший впереди, остановился, и я по инерции налетел на него, мы стояли в пустом на сотни метров коридоре, Борзов говорил, от возбуждения глотая слова. — Единая теория как создавалась? Постепенно. Понимаете? Шестов только довел. Уверяю вас, Леонид Афанасьевич, открытий в последнее время заметно поубавилось. И число ученых тоже. В биологии такая же картина. После работ Шаповала… Знаете работы Шаповала? После них не было ничего существенного. Вы слушаете? И так во всех науках. В природе масса непонятного, но и никаким усилиям это непонятное не поддается. Гении нужны. Гении! А их нет. Понимаете? Говорят, что если открытие назрело, то оно совершается. В любой науке сейчас назрели десятки открытий. А где они?

3
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru