Пользовательский поиск

Книга Я – сингуляр. Содержание - Глава 14

Кол-во голосов: 0

Он отключил связь, меня тряхнуло, холод в теле, дрожь, чувствоневыносимой потери. При сингулярности меня уже не будет, я исчезну,исчезну сам по своей воле.

Вместо меня будет этот… сингуляр.

Представил себя лишенным рук и ног, зрения, повисшим в темноте,то есть работает один мозг, и понял, что человек, переписанный всверхмощный компьютерный мозг, вряд ли сможет жить. Он простоугаснет, потому что человек в первую очередь – рецепторы. А мозг –только слуга при этих рецепторах.

Громко и настойчиво зазвонил телефон. Я вздрогнул: давно незвонят по городскому. Для общения есть аська, скайп, е-мэйл, дажемобильники все еще годятся…

– Алло?

– Привет, – донесся голос Люши. – Ты что-то исчезсовсем? Как ты? Здоров?

– Не совсем, – прошептал я.

– Приезжай, – сказал Люша тепло. – Как раз стараякомпашка будет в сборе…

– Еду, – ответил я коротко.

– Сейчас?

– Да.

– Давай, ждем!

Я повесил трубку, холод и страх все еще во мне, я торопливопереоделся и выскочил на улицу.

Небо – подобное стаду грязных отощавших овец, расплодившихся внеимоверном количестве, но сейчас я заметил это только краем глаза,а так вообще-то надо смотреть под ноги. На небо насмотримся, когдабудем лежать в белых тапочках.

В квартире Люши мощные запахи жареного мяса, жгучих специй,гречневой каши, вареного картофеля, рыбы и еще чего-то пикантного,пряного, в желудке сразу проснулось и завозилось нечтокрупнохищное.

Люша привел к столу и усадил, похлопывая по спине. Я не сталотказываться от огромной штрафной, хотя вроде и не опоздал, ну даладно, за столом привычный галдеж, шуточки, смех, довольные рожи,звон бокалов, стук вилок и ножей по быстро пустеющим тарелкам.

Еще два бокала крепкого вина, я ощутил, что алкоголь начинаеттуманить мозги, выбрался из-за стола, в другой комнате плюхнулся надиван. Ремень пришлось распустить, успел нажраться, как паук натолстой молодой мухе.

Доносится музыка, хохот, повизгивание ощупываемой Татьяны. Голосу нее настолько выразителен, что я просто вижу, в какой момент еещупают за сиськи, а когда запускают лапы в трусы. Ах да, трусов онатеперь принципиально не носит, а то не увидят «губки бантиком», зрястаралась, что ли.

Со стороны балкона тоже довольное ржанье и голоса Барабина,Константина и Люши:

– Ну и что, если курить вредно? А жить – противно…

– Ты че? Тебе ж сказали: жить будем плохо, затонедолго!

– Ты прав, долго жить невыгодно.

И возражающий голос Барабина:

– Не-е-е… Щас то ли жить стало лучше, то ли умиратьвеселее…

Константин, что всегда старается выглядеть умным иглубокомысленным, продекламировал, как с трибуны:

– Лучше умереть, когда хочется жить, чем дожить, когдахочется умереть.

– Ну да, – обидчиво возразил Люша, – я вотпрочитал в газете, что омары и мясо барракуды мне противопоказаны,и как теперь жить?!

– Да, лучше помереть…

И у них проблемы, подумал я с пьяным благодушием. И тоже о жизнии смерти… Но только как… Лихие, дескать, смерти не боимся, плюем ейв наглые глаза. Трын-трава… Жизнь – копейка, судьба – индейка,грудь в крестах, голова в кустах… и дал он ей в ухо мозолистойрукой, это вроде из Беранже… Да вообще-то неважно, из кого. Когдасмерть – неизбежность, то надо демонстрировать к ней презрение. Аследовательно, пренебрежение жизнью. Ведь все равно помирать, такумрем же с достоинством…

Из комнаты донесся веселый рев Люши, подражая Шаляпину:

– Бездельник, кто с нами не пьет!

Ну да, тянулась вялая мысль, но не обрывалась, как же, обольемпрезрением тех малодушных, кто пытается продлить жизнь тем, чтоотказывается от вредных, но таких приятных привычек, выигрывая усмерти какие-то два-три года… Гм, а если не два-три, адвадцать-тридцать?.. Впрочем, тоже мало, согласятся немногие. Ну аесли двести-триста?..

Я вернулся в гостиную, Люша налил мне до краев, я сумел поднестифужер к губам, не пролив и капли. Организм начал впитыватьалкоголь, словно пустыня долгожданную воду. А если недвести-триста, мелькнула угасающая мысль, а побольше, побольше…тысячи и миллионы лет…

– Бездельник, – заорал я безбашенно, – кто с намине пьет!

Потом мы пили за любовь, вообще за женщин, за тех, кто в море, апотом все дружно орали, обняв друг друга за плечи:

Крышталэва чаша, срибна крэш,
Пыты чи нэ пыты – все одно помрэш!

Я тоже орал и чувствовал, как сердце наполняется мужскойгордостью. Мы не дорожим жизнью, пусть трусы за нее цепляются,пусть они за нее трясутся, а нам плевать, мы – орлы, нам все по этосамое, мы презираем трусов, мы пьем и жрем все, что шевелится, ачто не шевелится – тоже жрем. И трахаем. И вообще нам ничто нестрашно, потому что мы – лихие ребята…

Казаки, что пели эту песню, красиво погибали на поле боя, нестрашась неприятеля, а мы не страшимся пить и есть то, от чегопредостерегают пугливые медики. Мы не страшимся напиваться и темсамым сокращать жизнь, мы не трусы и не трясемся, стараясь прожитькак можно больше. Раз родились, значит – помрем, это законмироздания, помирают от старости даже звезды и галактики. Вселеннаяи то когда-то помрет, даже известно, когда помрет, потому глупо икощунственно переть против матери-природы.

– Люша, – сказал я, – Люша…

Я сам удивился нежности в своем голосе, только сам Люша неудивился. Большой, огромный и добродушный, как раскормленныйсенбернар, он смотрел добрыми глазами из-под нависающих на глазатолстых мясистых век.

– Все в порядке, Слава.

– Ты не знаешь, – возразил я, – что хочу…

– Да знаю, знаю…

– Что я хочу сказать, – сказал я упрямо, – я тебеэтого никогда не говорил.

– Ну говори…

Я вздохнул, обнял его, чувствуя большое надежное тело друга, чтоне подведет, подставит крепкое плечо в трудную минуту, ибо у мужчинесть то, чего нет у женщин, – мужское братство, мужскаясолидарность и молчаливая взаимоподдержка.

– Я был не прав, – прошептал я, опуская голову и прячаглаза. – Черт, почему я поддался? Да еще на такое?.. Сейчасвот даже не понимаю, какое затмение…

Огромная ладонь непривычно деликатно похлопала по моейсгорбленной спине.

– Это понятная слабость… – прогудел сверху могучийголос.

– Слабость…

– Понятная, – повторил он настойчиво. – Тычеловек, а не робот. Вот тебя и качнуло… Был бы ты менеевпечатлителен, ты бы даже не повел в их сторону сяжками…

– Все равно, – сказал я потерянно, – я показалсебя таким трусом! Теперь все зеркало оплюю…

Широкие, как лопаты, ладони все похлопывали меня по спине.

– Ты сам сказал, затмение! Точное слово, Слава. Былозатмение, так что плюнь и забудь. Не грызи себя… Мы люди, и живем,как люди. Человек – это звучит гордо…

– Трагически, – сказал я, щегольнув школьным знанием,что Горький вместо «гордо» сперва писал «трагически».

– Трагически, – согласился он. – Но, как говорилКьеркегор, надо жить с мужеством отчаяния…

Вообще-то это говорил Камю, создав экзистенциализм, но Люшепозволительно не знать тонкостей, а имя Кьеркегора звучит лучше, невсякий выговорит и вообще запомнит, так что Люша молодец, а ядумал, только тупой футбольный фанат…

Со стороны балкона кто-то крикнул весело и лихо:

– Кто не курит и не пьет – тот здоровеньким помрет!

А вот фиг тебе, мелькнула мысль. Кто не курит и не пьет, у тогоесть шанс дожить до того времени, когда умирать будет необязательно…

И сразу же мыслишка испуганно скрылась, чтобы не убили. А нечтодревнее и мохнатое, ужасающе могучее, сказало мне тепло и властно,что все это фигня, мы – смертны, и умрем, как все. Как вселюди.

Глава 14

Как и кто меня доставил домой, не помню, валялся в постели дополудня, вялый и дохлый. Голова раскалывается уже от попытокповернуть ее направо или налево.

Наконец я сумел воздеть себя на задние конечности, заполз накухню, цапнул большую булку, а с нею перебрался к компу.Великолепная байма раскрыла объятия, я с облегчением нырнул в мир,где у меня все хорошо, где я герой, а мобы от моих могучих ударовпадают замертво.

86
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru