Пользовательский поиск

Книга Я – сингуляр. Содержание - Глава 8

Кол-во голосов: 0

Я сказал поспешно:

– Да-да, сейчас. Хорошо сказано, да… Мы должники плоти,очень хорошо подмечено…

Мне показалось, что она тихонько улыбнулась, но я уже открылокошко и вводил искомые два слова. Нажал на ввод, ничего неотыскалось, удивился, посмотрел на Габриэллу с вопросом в глазах,она сказала мягко:

– Это я помешала, расселась тут… Ты написал «…должникиплоит», буквы перепутал. Дай я слезу.

– Сиди-сиди, – сказал я поспешно, удерживая руками,губами и всеми фибрами души. – Я щас…

Исправил, энтерякнул, через мгновение в убористом текстевысветилась фраза: «Итак, братья, мы не должники плоти, чтобы житьпо плоти». (Рим. 8:12).

Она снова хихикнула, я возразил:

– Он прав, но это относится к сингулярности! Но пока что мыв этих телах. Плотских, так сказать.

Она опустила руку и пощупала под собой.

– Ого! Это кто говорит, ты или он?

– Я, – ответил я задето, – ну и что, если нашимнения иногда совпадают? Все верно, только полнейшие дураки,считающие себя мыслящими существами, захотят остаться вбиологических телах. А мы перейдем в тела бессмертные, выполнив темсамым волю церкви и заодно удовлетворив свои стремления… Но пока мыне перешли в наноформу, давай-ка…

Она засмеялась уже свободнее, страх отдалился, а гормоны диктуютдругое поведение. Она опустила руку и снова озабоченно потрогалапод своим задом мои вздувшиеся гениталии.

– Не продолжай. В самом деле, надо стравить пар, а товзорвешься. Ты как предпочитаешь?

Глава 8

Через пять минут, стравив лишний пар из нас обоих, она побежалав ванную, а я, руководствуясь честной мужской логикой, что моютсяте, кому лень чесаться, отправился на кухню и опять приготовилшикарную яичницу из дюжины яиц с двумя громаднейшими кускамиветчины. К тому моменту, как она, шлепая мокрыми подошвами и находу вытирая волосы, вошла на кухню, голенькая и все ещеаппетитная, я смолол кофе и поставил джезву на огонь.

– Когда-то людям придется лопать радий, – сказаля, – и просто излучение, так что напоследок поедим то, чтоедят все эти полуобезьяны!

Яичница пахнет умопомрачительно, я приготовил ее с лучком иперчиком, Габриэлла грациозно опустилась на стул, но без всякойрисовки, у нее все естественно и без показухи, глаза смеются.

– Извини, – сказал я виновато, – у меня фантазиихватает только на яичницу с ветчиной!

– Настоящий мужчина, – похвалила она.

– Что яичницу с ветчиной?

– Что можешь есть одно и то же.

– А-а-а… Да я не вижу преимуществ, когда придумывают тысячирецептов…

Она сказала обвиняюще, но глаза смеялись:

– Вы даже не понимаете, как это гардероб может быть полонодежды, а бедной девушке не во что одеться!

– Вот-вот…

Она ловко и быстро управлялась с ножом и вилкой, о постели нислова, это зацикленные только вспоминают, как это было, иобмениваются впечатлениями и дежурными комплиментами, вроде «Ты былхорош», «Ты была великолепна», «Ты меня чуть не уморил», а еще «Дасис фантастиш», мы просто с аппетитом жрякали пахучую пузырящуюсяяичницу, горячую ветчину. Я поглядывал на ее небольшие аккуратныесиськи с покрасневшими и вздутыми кончиками, у деловой женщины идолжны быть такие: все на месте, и в то же время не лезут назойливовпереди хозяйки.

– А ты любишь покушать, – сказала онаобвиняюще. – А это смертный грех!

– Я ж не толстый, – поспешно сказал я. – Значит,в грехе чревоугодничества не замечен… так уж особенно. И вообще, всингулярном мире не будет половых различий, так что давай уж… покаони есть…

Она поперхнулась от смеха куском все еще шипящей ветчины.

– Я тебя считала таким адептом наномира!

– Я он и есть, – признался я. – Просто я уверен,что в сингулярном радости будут неизмеримо выше и сильнее, чем дажесекс… Но мы еще не в том благословенном мире! А в мире полуобезьян,увы, выше и сильнее секса нет ничего.

– Но ты-то не полуобезьяна?

– Зато тело у меня полуобезьянье, – призналсяя. – Со всеми инстинктами обезьяны. Приходится с ним идти накомпромисс, чтобы не слишком уж мешало. Вот сейчас сидим ибеседуем, набивая желудки, а десять минут назад у меня передглазами был красный туман и одна только мысль, если это мысль:трахать, трахать, трахать…

Она скромно улыбнулась, но не стала рассказывать, какая у неебыла мысль, если и была. Мы ели быстро и жадно, горячий сок течетпо пальцам, аромат жареных яиц и мяса дразнит нюх и заставляетжелудок требовать еще и еще.

Потрахавшись еще и еще, мы заснули под утро, благо завтравыходные: ни работы, ни лекций.

Когда я открыл глаза, Габриэлла, опершись на локоть, лежит рядоми смотрит на меня со странным выражением в удивительных глазах, ате лучатся теплом и лаской.

– Что? – спросил я встревоженно. – Храпел?

– Нет-нет, – успокоила она. – У тебя было такоечистое и счастливое лицо, как у ребенка, которому подарили воттакую конфетищу!

– Ну вот, – проворчал я, – могла бы соврать, чтолицо у меня суровое и грубое! Трудно, что ли, сделать человекуприятное?

Я схватил ее в объятья, она покачала головой и мягко, норешительно высвободилась.

– Мне понравилось с тобой, – сказала онапросто. – Ты очень чуткий и внимательный, но мне надособираться. Папа и мама позволяют ночевать у ребят, но волнуются,если задерживаюсь.

– Хорошо, – сказал я послушно. – Бегу делатьзавтрак.

Она поцеловала меня в щеку.

– Спасибо, что понял.

Я натянул трусы и метнулся на кухню, сейчас мы серьезные, такчто уместнее на мне, чем рядом с постелью. Габриэлла ушла в ванную,я слышал, как шумит вода, сам поспешно выкладывал из холодильникакрасную рыбу, тонкие ломтики сыра и хлеба, одновременно включалплиту и тостер.

Шум воды оборвался, на матовом стекле грациозный женский силуэт,вытираясь, наклоняется так, что не всякая гимнастка сумеет, потомГабриэлла выскользнула и сразу прошла к компу.

Я приготовил завтрак в рекордные сроки, требовательно постучалложкой о дно железной кастрюльки. Габриэлла тут же появилась напороге, умытенькая, чистенькая и послушная.

– Ой, как ты все моментально!

– Я ж молодец, – похвалился я. – Садись, а тоостынет.

Она опустилась так же послушно и грациозно, я засмотрелся, какберет обеими руками горячий хрустящий хлебец и с азартом вгрызаетсяострыми зубками.

– Ты чего? – спросила она.

– Не могу насмотреться, – признался я честно. –Но ты не смущайся, чавкай вволю.

– Я чавкаю?

– Совсем тихо, – заверил я. – Если хочешь, врублюмузыку погромче. Сама не услышишь.

– Я и сейчас не слышу!

– Да, – поддакнул я, – сейчас из-за этих плееровс наушниками многие стали глуховатыми…

Она замахнулась, наконец врубившись, что дразню, я уклонился, всамом деле включил винампл, у меня хорошая подборка, и такрасправились с завтраком и горячим кофе.

Когда я провожал ее до лифта, спросил с замиранием сердца:

– До вечера? Или до завтра?

Она сказала с извиняющейся улыбкой:

– Извини, ближайшую неделю никак не могу. А в следующуюсубботу я обещала быть на одном важном вечере.

– Ох, – вырвалось у меня, – ты меня убиваешь.Габриэлла… нет-нет, молчу. Ты уж не напивайся там слишком уж. А то,сама знаешь, пьяная женщина – что надувная.

– Правда?

– Ну, так говорят.

– Уф, а я думала, ты нас уже сравниваешь.

– Габриэлла!

Она тихо засмеялась, лукаво блестя глазами.

– А, вот ты как понял? Ну каждый понимает в меру своей…разнузданной фантазии. Вечер будет в Политехническом музее. Апосвящен памяти поэта Николая Рубцова. Там не напиваются.

Двери лифтовой кабинки раздвинулись, но я придержал Габриэллу налестничной площадке. Душа моя, что уже корчилась под обрушившейсябетонной плитой, взмыла и расправила крылышки. Я не смог сдержатьрадостную улыбку на ликующей роже.

– Правда? Вот здорово!

– Правда-правда, – заверила она.

– А там вход, – спросил я, – строго по фэйсам?Или где-то билеты продаются?

77
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru