Пользовательский поиск

Книга Осколок Вселенной [Песчинка в небе]. Содержание - Глава восьмая Свидание в Чике

Кол-во голосов: 0

Глава восьмая

Свидание в Чике

Доктор Шект в двадцатый раз перелистывал тетрадь своих последних записей, когда в кабинет вошла Пола. Надевая белый халат, она строго спросила:

– Ты что ж, отец, так и не ел?

– А? Ел, конечно. Ох, что это?

– Это обед. Точнее, бывший обед. То, что ты ел, наверное, было завтраком. Зачем же я покупаю продукты и приношу тебе сюда, если ты все равно не ешь? Придется, верно, перевести тебя на режим домашнего питания.

– Не волнуйся, я все это съем. Я не могу прерывать важнейший эксперимент каждый раз, когда ты считаешь нужным меня кормить.

За десертом доктор подобрел.

– Ты и представить себе не можешь, что за человек Шварц. Я говорил тебе про швы его черепа?

– Да, ты говорил, что у него череп первобытного человека.

– И это еще не все. У него тридцать два зуба – по три коренных вверху и внизу, справа и слева. Среди них один искусственный, сделанный каким-то кустарем. По крайней мере, я никогда не видел, чтобы мост крепили металлическими крючками к соседнему зубу вместо того, чтобы вживлять в челюсть. А ты когда-нибудь видела человека, у которого тридцать два зуба?

– Я же не пересчитываю у людей зубы, отец. А сколько их должно быть – двадцать восемь?

– Верно, как звезды. Но и это еще не все. Вчера мы делали ему просвечивание брюшной полости. И как ты думаешь, что мы там нашли? Угадай.

– Кишки.

– Пола, ты меня нарочно выводишь из себя, но я не поддамся. Можешь не угадывать, я сам скажу. У Шварца аппендикс длиной три с половиной дюйма, и он открыт. Великий Боже! Совершенно беспрецедентный случай! Я проконсультировался с медицинским институтом, соблюдая осторожность, само собой, так вот: аппендиксы не бывают длиннее полудюйма и всегда закрыты.

– Ну и что все это означает?

– Да он же сплошной атавизм, живое ископаемое. – Шект встал и начал бегать по кабинету. – Знаешь, Пола, по-моему, мы не должны отдавать Шварца. Он слишком ценный экспонат.

– Нет, отец, так нельзя. Ты обещал тому фермеру вернуть ему Шварца, вот и верни. Ради самого же Шварца. Он такой несчастный.

– Несчастный! Да с ним тут обращаются, как с богатым иномирцем.

– Ему это безразлично. Бедняга привык к своей ферме, к своей семье, он там всю жизнь прожил. У нас он перенес сильный испуг и боль тоже, насколько я знаю, да еще и мыслить стал по-другому. Он не в силах все это понять. Надо считаться с правами человека и вернуть его семье.

– Но, Пола, наука требует…

– О, чепуха! Ничего она не требует! Что, по-твоему, скажет Братство, когда услышит о твоих подпольных экспериментах? Думаешь, их сильно волнует наука? Подумай о себе, если не хочешь думать о Шварце. Чем дольше ты его будешь здесь держать, тем вероятнее, что тебя поймают. Ты отправишь его домой завтра ночью, как договаривался, слышишь? Пойду посмотрю, не надо ли ему чего-нибудь перед обедом.

Она вернулась через пять минут, белая, как мел.

– Отец, он ушел!

– Кто ушел? – испугался Шект.

– Шварц! – чуть не плача, крикнула Пола. – Ты, Наверное, забыл запереть дверь, когда уходил.

Шект встал, держась за стол, чтобы не упасть.

– И давно он ушел?

– Не знаю. Не может быть, чтобы давно. Когда ты там был в последний раз?

– И пятнадцати минут не будет. Я здесь пробыл всего пару минут, когда ты пришла.

– Ну тогда я побежала, – решительно заявила Пола. – Может, он просто бродит где-нибудь по соседству. А ты оставайся здесь. Если он попадет в чужие руки, его не должны связывать с тобой. Ясно?

Шект мог только кивнуть.

Джозеф Шварц не ощущал никакого душевного подъема, сменив стены своей больничной тюрьмы на городские просторы. Он не обманывал себя – никакого плана у него не было, и он прекрасно знал, что просто импровизирует.

Если нечто и управляло им, кроме слепого желания хоть как-то действовать, а не сидеть сложа руки, то это была надежда, что какое-нибудь случайное столкновение с жизнью вернет назад его заблудшую память. Теперь он был твердо уверен в том, что у него амнезия.

Однако первый взгляд на город обескуражил его. Дело было после полудня, и Чика молочно белела в солнечном свете. Дома выглядели так, точно они из фаянса, как и тот фермерский дом, на который он набрел.

Что-то внутри Шварца говорило: город должен быть красный или коричневый и намного грязнее этого – Шварц был в этом просто убежден.

Он медленно пошел вперед, зная почему-то, что розыска на него никто объявлять не станет. Он это ощущал, вот и все. В последние дни он стал особо чувствителен к «атмосфере», к своему окружению. Это входило в те странности, которые начались после… после…

Но мысли уходили в сторону.

«Атмосфера» в его тюрьме была насыщена тайной и еще страхом. Поэтому никто не погонится за ним с громкими криками. Он знал. Но откуда? Может быть, это странное свойство мозга сопутствует амнезии?

Он перешел еще одну улицу. Машин было сравнительно мало, прохожие как прохожие. Вот только одежда на них смешная; без швов, без пуговиц, пестрая, как расцветка на попугаях. Он и сам был одет так же и не знал, куда девалась его старая одежда, не знал, вправду ли был раньше одет так, как ему помнилось. Очень трудно быть уверенным в чем-то, если принципиально не уверен в своей памяти.

Но он так ясно помнил жену, детей. Не может быть, чтобы он их выдумал. Шварц внезапно остановился – восстановить пошатнувшееся самообладание. А вдруг эти образы – искаженные контуры настоящих людей, которых он обязательно должен найти в этой реальной жизни, такой нереальной?

Люди обходили его, порой недовольно ворча. Шварц опять двинулся вперед. Его вдруг поразила мысль, что он голоден… или скоро проголодается, а денег у него нет.

Он посмотрел вокруг – ничего похожего на ресторан. Но откуда ему знать, если он не может прочесть ни одной вывески?

Заглядывая в каждую витрину, мимо которой проходил, он увидел помещение со столиками в нишах, за которыми ели трое мужчин – двое сидели вместе, третий отдельно.

Хоть тут, по крайней мере, ничего не изменилось. Люди, которые ели, все так же жевали и глотали.

Шварц вошел и на миг остановился в растерянности, не видя ни стойки, ни признаков кухни или стряпни. Он собирался предложить помыть посуду за обед, но кому предлагать?

Робко подойдя к двум обедающим мужчинам, он с трудом произнес:

– Еда! Где? Пожалуйста.

Они озадаченно посмотрели на него, и один стал быстро и совершенно неразборчиво говорить что-то, похлопывая по ящику в конце стола у стены. Другой что-то нетерпеливо добавил.

Шварц отвел глаза и повернулся, чтобы уйти, но его удержали за рукав.

Гранц заметил пухлое растерянное лицо Шварца, когда тот заглянул в окно.

– Этому еще что надо?

Месстер, сидевший напротив него спиной к улице, оглянулся, пожал плечами и ничего не сказал.

– Он вошел, – сказал Гранц.

И Месстер ответил:

– Ну и что?

– Ничего, просто говорю.

Но вошедший, беспомощно поглядев крутом, подошел к ним и, показывая на их говяжье жаркое, спросил со странным акцентом:

– Еда! Где? Пожалуйста.

– Тут еда, друг, – сказал Гранц. – Садись к любому столику, и автомат тебе подаст. Автомат! Не знаешь, что такое автомат? Глянь только на бедного недоумка, Месстер. Смотрит на меня, точно ни слова не понимает. Эй, мужик, вот он, гляди. Суешь монетку – и кушай на здоровье, понял?

– Да брось ты его, – буркнул Месстер. – Просто попрошайка, ищет, где бы стрельнуть.

– Эй, постой. – Гранц удержал уходящего Шварца за рукав, говоря Месстеру: – Боже милостивый, давай его накормим. Ему, поди, скоро на Шестьдесят. Это самое малое, что я могу для него сделать. Эй, друг, у тебя деньги есть? Чтоб я сдох – он меня опять не понимает. Деньги, мужик, деньги! – Гранц вынул из кармана монету в полкредитки, вертя ее так, чтобы блестела. – Ну, есть?

16
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru