Пользовательский поиск

Книга Тень Аламута. Содержание - ХАСАН ИБН КУМУШТЕГИН, ИЛИ ИГРОКИ МИЛОСТЬЮ АЛЛАХА

Кол-во голосов: 0

ХАСАН ИБН КУМУШТЕГИН, ИЛИ ИГРОКИ МИЛОСТЬЮ АЛЛАХА

В армейском зиндане стояла непрошибаемая вонь. Пахло потом, испражнениями, протухшей капустой. Тимурташ, став лагерем подле Манбиджа, чуть ли не в первую очередь распорядился, чтобы выкопали яму. Зинданы и тюрьмы были пунктиком юного эмира. В месте, где не имелось бы поблизости уютного и вонючего узилища, он чувствовал себя неспокойно.

Туркмены рыли зиндан, проклиная всё и вся. Им не давала покоя мысль, что они стараются для самих себя. Яма вышла достаточно просторной и вместила всех пленных, но для слабейших превратилась в братскую могилу.

После того как эмир казнил пленных франков, стало немного полегче. Дьявольская духота, от которой перед глазами плыли зеленые круги, немного рассеялась. Немного – так, чтобы можно было жить.

Помните случай, так и не попавший в «Занимательные истории» Абу Али аль-Мухассина ат-Танухи? «Жена говорит мужу: «О свет очей моих! Ты был у городского судьи и играл в шахматы. Но отчего же так пахнет от тебя вином?» На что муж резко ответил: «Ради Аллаха великого, милостивого! Жена, разве шахматами должно от меня пахнуть?»

Когда Хасану рассказывают эту историю, он грустно улыбается. Запах шахмат для него навеки связан с тюремной вонью, от которой не было спасения в зиндане Тимурташа.

Дело в том, что все обитатели ямы, выжившие в проклятой бойне, были непревзойденными шахматистами.

– Клянушь ражводом ш женами, которых у меня нет, этой партии тебе не одолеть! – старик по-бабьи пожевал беззубым ртом. – Хожу ладьей на край дошки. – И уточнил: – крайний из принадлежащих тебе.

– Э-э, уважаемый шейх! Не смешите мою феску. Там уже три хода стоит ваш конь.

– Неправда! – взорвался гул голосов. Возмущенный рык Хасана влился в него, как ручей в реку: – У нас все ходы запомнены.

От бучи, поднятой заключенными, к небу поднялись волны зловония. Где-то там, в недосягаемой выси, зашевелился стражник.

– Эй, уважаемые! – просипел он. – Нельзя ли потише? Устроили ромашку, понимаешь: ферзь туда – конь сюда. Спать мешаете!

– А вам и нельзя спать! Нельзя! – визгливо заволновался иудей. – Вдруг мы бежать вздумаем? И сиятельный Хасан тоже подтвердит.

Поднялась перебранка. Заключенные сообща доказали стражнику, необразованному туркмену из Джазира, что он ни бельмеса не смыслит в жизни. И что коль Аллах обделил его удачей и разумением, ему следует сидеть тихо и слушать благочестивые беседы умных людей. Вскоре разговор сам собой перешел на последнюю партию. Дело чуть не дошло до драки.

Тут следует кое-что пояснить: время утренней молитвы только миновало, и в зиндане стояла жуткая темень. Игроки делали ходы по памяти, держа в голове доску и фигуры на ней. Нумерацию полей в те времена еще не придумали, и фраза «хожу е-2, е-4» просто не могла прозвучать. Ходы назывались приблизительно: «конь на два поля в сторону Мекки, а потом направо» или «Аллах дозволил мне объявить тебе шах, о сын недоношенной свиньи». Понятия «вправо», «вниз» и «путем хаджа» игроки понимали каждый по-своему, из чего возникало немало двусмысленных ситуаций. А так как играли на раздевание (деньги давно отобрали стражники), размолвки доходили до мордобоя.

Старик горячился:

– Муша, дитя халебшкого порока! Где моя ладья? Что жа обман такой? У края штояла моя ладья!

– Ай, ну что вы хотите от бедного иудея? Уважаемый Убайда, вы даже не помните, как зовут вашу маму. Таки ладьи там не было.

– Была! – завопила половина зиндана.

– Не было! – отвечала вторая половина.

– Начнем шнова, – миролюбиво предложил старик. – И будь внимательнее, Муша. Аллах покарает тебя за дерзость.

Но Моисей играть отказался. По его словам выходило, что партию он выиграл, но в зиндане слишком многие завидуют удачливости избранного народа. Свято место пусто не бывает – играть с шейхом вызвался крючконосый толстячок, торговец шелком.

За спиной Хасана вздохнул развязный багдадец:

– Жрать хочется… Вы знаете повара Бурзуки? Нет? О-о, тогда жизнь ваша исполнена бессмыслицы. Он-то сам из куйрешитов, пройдоха. И в мастерстве своем достиг высших вершин. Когда у нас закончилась провизия, он сварил бешбармак из мелко покрошенных коней и слонов. А мы были уверены, что едим нежнейшее мясо ягненка.

– А я играл в шахматы с румийской принцесой, – сообщил кто-то в темноте. – Двадцать пять лет назад. Умнейшая женщина! И до тонкостей познала игру.

– Двадшать пять? – усомнился шейх. – Принцещще было тогда лет шешнадцать. В этом вожраште девы безрашшудны и вжбалмошны, хвала Аллаху.

– Ну да, – не смутился рассказчик. Судя по говору, он был крестоносцем, неведомо как избежавшим гибели от руки Балака. – Но ей тогда было еще меньше. Я состоял в свите сира Боэмунда. Мы гостили у императора Алексея, и он, услышав, что я играю в шахматы, не успокоился, пока не послал за дочерью. В общем, сыграли мы. Сами понимаете… На кону были моя голова и ее девичья честь.

– Развратные румы! – послышались возмущенные голоса. – Но как такое могло быть?!

– Это всё Боэмунд. Пройдоха редкостный, куда там румийцам. С девичьей честью, конечно, накладка вышла. Император в запале ляпнул. Но он ничем не рисковал. Девчонка до того дня не проиграла ни одной партии. А мне постоянно приходилось справляться, какой буквой ходит конь. Я был неграмотен. И дьявольски красив.

Крестоносец перевел дыхание. Небо над головой помаленьку начало светлеть. Решетка выделялась яркими черными клетками.

– Ну-ну, – засопел торговец. – Утро на плахе против ночи с принцессой. И как ты остался жив?

– Вы, сарацины, обделены воображением. А ведь всё просто. Принцесса в те времена была совсем девчонкой – наивной и мечтательной. Нас, франков, она боялась и ненавидела. А при виде Боэмунда краснела до корней волос. Обаятелен был, чертяка. Мне не требовалось знать игру, чтобы одержать верх. Когда я совершил очередную глупость, принцесса Анна рассердилась. «Куда ты смотришь, безумец! – прикрикнула она. – Ты уже почти получил мат. Тебя считай что обезглавили!»

– А ты?

– А я ответил: «Какие красивые грудки, Ваше Высочество. Возможно ли отвести от них взгляд? Игра еще продолжается, а счастье переменчиво. Вряд ли сыщется большего стыда и позора, чем когда ты попадешь ко мне в руки совсем голая».

Принцесса смутилась и перестала смотреть на доску Мы сидели и переглядывались. Вскоре ситуация на доске стала совершенно угрожающей. Не было сил, что могли спасти принцессу от поражения. – Крестоносец вздохнул: – И тогда эта скотина Боэмунд опрокинул шахматный столик.

Пленники не сдержали вздоха разочарования.

– Принцесса кричала, что отлично помнит позицию, – продолжал франк. – А чего там помним. – с пяток фигур оставалось… До слез дошло. Но император услал ее с глаз долой. А утром выдал нам и припасов, и снаряжения, и денег. Золотом зал набил. Мол, что угодно, только убирайтесь побыстрее отсюда. Очень за свою девчонку боялся. А ведь до того мурыжил нас в Константинополе чуть ли не месяц.

Старый шейх деликатно кашлянул:

– Удивительная иштория. Что же до игроков в шахаты, то ибн-Маймун и шам неплохо играл. Аллах наделил его хитроштью, но жабыл дать мудрошти.

– Но-но! – вскинулся крестоносец.

На него зашикали.

– Однажды мне довелош попашть в плен к франкам. О шайтаново шемя! Ибн-Маймун предложил мне шыграть на швободу. Но дошка! Но фигуры!

– А что было не так с фигурами, уважаемый?

– На дошке вмешто коней и ладей штояли кубки и кувшины ш вином – тем, што жапретно для мушульманина. Жбив фигуру противника, ее шледовало выпить. – Шейх сделал драматическую паузу и объявил: – Проиграй я, и рабштво штало бы моим уделом. Хвала Аллаху за то, што шлучилощ дальше!

Слушатели затаили дыхание. Ничто не нарушало тишину, кроме сопения стражника наверху да треска факела.

– Да поразит Аллах тряшучкой вшех чушежемцев! Я вожнеш молитву Вшевышнему и принялша жа игру. Франк жаметил мою нерешительношть. Шловно нашмехаяшь надо мной, он подштавил мне вше швои фигуры. О шелудивый пеш! Шлёжы лилиш иж моих глаж. Но вжатие было жапретно для меня.

54
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru