Пользовательский поиск

Книга Далекие королевства. Содержание - Глава двадцать четвертая ОМЕРИ

Кол-во голосов: 0

— Помните того болтливого хозяина таверны? — спросил он.

— А, той? — Он кивнул. Новая таверна мне нравилась больше. — И хорошо, что вы там теперь не бываете. Эта ничуть не хуже.

— Так вот, он исчез тем же вечером. И с тех пор о нем ни слуху ни духу. А таверну приказали закрыть.

— А кем подписан приказ? — спросил я.

— На документе этот начальник не проставил своего имени, — сказал Мэйн. — Но всякий знает, что это не кто иной, как принц Равелин.

Глава двадцать четвертая

ОМЕРИ

Встречи Яноша и Равелина, кажется, прекратились, но с моим другом я по-прежнему виделся редко. А в моем дворце вскоре объявился Бимус. Он сказал в обычной своей таинственно-шепчущей манере, что король занят важными делами, но не более важными, по мнению Бимуса, чем наше с ним дело. И обсуждение договора стоит уже следующим в очереди.

— А вы не могли бы хоть намекнуть мне, к какому решению склоняется король? — спросил я.

Вместо ответа Бимус пожал плечами, но при этом уголок его рта дернулся в ухмылке, которую я расценил как ободряющую.

— А когда он объявит о своем решении? Хотя бы приблизительно?

Еще одно пожатие плечами, и при этом без ухмылки. Это должно было означать, что он точно не знает.

— Но хотя бы не очень долго ждать?

Бимус на секунду задумался, затем помотал головой — не долго.

После его ухода я чувствовал себя более обнадеженным. Я отправил послание Яношу, полагая, что нам надо обсудить наши дела и перспективы. Но, увидев знакомое выражение на лице его слуги Гатра, я не стал дожидаться ответа, сообразив, что Янош вновь занят. Я окликнул своего лодочника и отправился в праздное путешествие по Ирайе.

Вид воды всегда успокаивал меня, и я несколько часов провел в одиночестве, лишь с лодочником, плавая по каналам. Ближе к вечеру я оказался в одном из тех районов, где мне еще не доводилось бывать. Это был почти самый центр города. Каналы здесь сужались, проходя под густо нависшим сводом ветвей деревьев, в воде колыхались изломанные отражения растений. Дома, хоть и явно принадлежащие далеко не беднякам, были небольшими, но каждый имел свои индивидуальные архитектурные особенности. Я вдыхал запах свежей краски, только что обтесанного камня, недавно обработанной древесины.

Так мы плыли среди лабиринта каналов, а в домах начали зажигаться огни. В освещенных комнатах виднелись красивые ковры и картины. Тут же попадались мастерские, где за работой сидели художники. Лодочник указал мне на открытый двор скульптора, где в творческом беспорядке стояли его произведения в разной стадии завершения.

Мы свернули в тихий, уединенный канал, и я откинулся назад, прислушиваясь к пению птицы над головой. И тут я с внезапным уколом сердечной боли понял, что мелодию выводит не птица. Исполнение не оставляло никаких сомнений: это была Омери. Я неожиданно севшим голосом велел лодочнику, чтобы он поворачивал назад, но тот, слишком увлеченный музыкой, казалось, не слышал меня. Вдруг я понял, что флейта почувствовала мое присутствие, потому что зазвучала та самая мелодия, которую я уже слышал во дворце Домаса. Более того, в музыке послышались веселые ноты приветствия.

Низко нависшие ветки раздались, и показался небольшой причал, сидя на котором болтала обнаженными ногами в воде Омери. Лодка подошла ближе, и последовала финальная нота, нота радости. Затем она опустила флейту и посмотрела на меня. Рыжие волосы, как золотой оклад, обрамляли бледное лицо. А когда солнце освещало ее сзади, они колыхались пышным золотым ореолом. На ней была белая короткая туника, тесно облегающая тело. Она робко улыбнулась мне, так что я вспыхнул, но тут же меня охватила печаль: я ведь запрещал себе ее видеть.

— А я знала, что ты придешь. — Голос ее звучал так ясе легко и мелодично, как и ее музыка. И она не хитрила, она действительно знала, и я неизвестно почему, но тоже знал, что приду. Она указала флейтой на небольшой белый коттедж с покатой светло-голубой крышей. — Зайдешь?

Я должен был дать только один ответ, но, когда я с трудом начал было его выговаривать, он вдруг сам по себе изменился, и я услышал, как говорю:

— Да. И с огромной радостью.

Я выбрался на причал и затрепетал, когда ее рука, помогая мне, коснулась моей ладони. Так мы и застыли, чуть ли не прижимаясь друг к другу. Она была высока, так что ей не надо было задирать голову, чтобы посмотреть мне в глаза. У нее они были голубыми. Но потом слегка дрогнул ее подбородок, и глаза стали зелеными. Еще раз дрогнул, и глаза стали серыми. У нее были слегка припухлые губы от долгих упражнений на флейте. Как, должно быть, приятно их поцеловать.

Она взяла меня за руку и повела к коттеджу. Позади я услыхал добродушный смех лодочника, скрип уключин, когда он оттолкнулся от причала, и я чуть не обернулся и не окликнул его, чтобы он подождал, ведь я всего на минутку. Но я уже входил в дом, а позади слышался удаляющийся плеск весел. В коттедже царил полумрак. На стенах висели старые, тонкие, искусно вытканные ковры. В самой большой комнате повсюду были разбросаны подушки неярких расцветок. Кружочком они были разложены и возле невысокой скамеечки. Омери села на скамейку и предложила мне возлечь рядом. Я опустился, не зная, что сказать. Это было выше моих сил. Я чувствовал себя околдованным.

Зазвучал ее мелодичный голос:

— Ты понимаешь, что происходит? — Я покачал головой. Она подняла флейту. — Я играю для тебя одного, — сказала она. Я по-прежнему ничего не понимал. Она приблизила флейту к губам. — С первого же дня, когда я начала играть, передо мной постоянно стоял образ одного человека. И для него я только и играла. — Она замолчала, смешавшись. — Нет, не так. — Она крепко прижала флейту к груди. — Я играла для себя. Но играла и для… тебя. Ты — тот самый образ, который я видела перед собой. — Она вновь приблизила флейту к губам. — А ты был со мной с тех пор… с тех пор… всегда.

Она начала играть. Музыка создала образ маленькой, бледной девочки, молчаливой, серьезной и мечтательной. Когда я пишу, что видел этот образ, представьте себе, что моими глазами были уши, а мелодия создавала форму и цвет ярче любых красок. Девочка находила красоту в звуках, любых, будь то крик птицы или скрип дерева на причале. Я видел, как она извлекала из обычных вещей необычные звуки. Я видел, как из этих звуков получалась первая ее песня. Она всегда играла перед зеркалом, и я видел в этом зеркале образ, который никак не мог отчетливо разглядеть.

Видение помутнело, и я увидел, как девочка выросла в девушку, с наметившейся грудью и бедрами. Она сидела перед зеркалом, склонившись над новой флейтой, и рыжие волосы волнами ниспадали вниз. Она сочиняла прелестную мелодию, но, судя по нерешительности звуков, при этом брала какие-то новые высоты искусства. Омери посмотрела в зеркало, словно ища у него одобрения. Сначала я подумал, что вижу в зеркале ее собственное отражение, но рыжие волосы были не того оттенка, а улыбающееся доброе лицо определенно носило мои черты.

Музыка увлекла меня еще дальше: я увидел, как девушка превратилась в женщину, увидел, как искусство ее превзошло все известное до сих пор, увидел, как женщина играет перед важной и положительно настроенной публикой. Но всегда оставался только один человек, одобрение которого так ценилось этой женщиной, и этим человеком был я.

Музыка смолкла, я открыл глаза и увидел ее слезы. Но то были слезы счастья.

— А эту пьесу про тебя я услыхала впервые в шуме ветра, — серьезно сказала она. — Но никак не могла сыграть ее… до сих пор. Слушай.

Она вновь подняла флейту, и меня закружила мелодия. Ни один из этих аккордов я не слышал раньше, но мелодия казалась странно знакомой. Мелодия отыскивала потайные места в душе, и каждое такое место радовалось тому, что его отыскали. Флейта Омери подхватила меня, и мы вместе вознеслись над землей, над неведомыми горами, реками и морями. Флейта смолкла, и пока в воздухе еще звучала последняя нота, я понял, эта пьеса действительно обо мне.

111
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru