Пользовательский поиск

Книга Четвертый вектор триады. Содержание - Слог 24 СВИСТАТЬ ВСЕХ НАВЕРХ

Кол-во голосов: 0

Боюсь я любых завываний трубы,

взирая привычно и трезво:

добро, стервенея в азарте борьбы,

озляется круто и резво!

Понимаешь, изменения происходят в мире постоянно, исподволь, и не нам пытаться ускорить космические процессы. Нужно успокоиться и правильно почувствовать круг своей ответственности. Он невелик: сам человек, его семья, его Дело, или — если точнее — его Призвание. Нельзя объять необъятное. Нужно осознать Необходимость и запастись Терпением. А вот это-то и оказывается труднее всего.

Мы созданы по образу и подобию божьему и поэтому чувствуем несовершенство происходящего.

И пытаемся Творить.

Но мы не только не равны Творцу. Мы всего лишь его жалкие Образы и Подобия.

Образины.

А поэтому мы Творим на своем жалком, ущербном уровне. И рано или поздно приползаем к пыльным иконам с плачем: «Что же это я натворил?»

Свобода воли… Проклятая способность чувствовать себя хозяином своей жизни без малейших на то оснований. Проклятая раздвоенность Выбирающего. Выбрал одно и навсегда лишился второго.

Пошел налево и не попал направо.

Выбрал себе жену и навсегда лишился всех остальных, таких красивых и соблазнительных.

«У кого есть выбор — тот несвободен!» И еще: «Свобода — есть осознанная необходимость!» В этих двух фразах заключен изрядный кусок пресловутого смысла жизни.

Грустный кусок. Претящий нашим богоподобным амбициям.

Мы не согласны ждать. Мы хотим хорошей жизни сейчас, немедленно. И не замечаем, что жажда социальной справедливости превращается в социальную зависть, что в рядах борцов за свободу полно грабителей и убийц, которым и дела нет до истинно светлых идеалов, до которых, если говорить честно, и нам далековато. Ибо своя рубашка все-таки ближе к телу, и не было еще человека, не придумавшего оправдания собственному свинству!

Олег закончил горький монолог и приоткрыл окно, пытаясь освежить разгоряченное лицо прохладой летней ночи.

За окном кипела и булькала ночная жизнь тридцатитысячного лагеря. Орали пьяные борцы за свободу, визжали маркитантки, с воем дрались собаки, отнимая друг у друга грязные кости с ошметками полусгоревшего мяса… Неподалеку кого-то рвало…

— Теперь я окончательно понял, что разум не должен намечать слишком далеко идущие цели. Его дело — тактика. А стратегия — привилегия сердца.

Во всех делах, где ум успешливый
победу праздновать спешит,
он ловит грустный и усмешливый
взгляд затаившейся души…

Сейчас я утешаю себя лишь мыслью, что далеко не все мои песни призывали к борьбе за свободу. Большая их часть — о Любви!

Поэзия! Нет дела бесполезней
в житейской деловитой круговерти,
но все, что не исполнено поэзии,
бесследно исчезает после смерти![6]

— Как хорошо, Олег, милый! Ты говоришь, и я чувствую, что это правда!

— Нам пора ехать, любимая. — Олег присел на край ложа. — К утру я должен вернуться. Bay проводит тебя до самого замка. Не волнуйся и жди от меня вестей. Что-то говорит мне, что моя последняя битва еще далеко впереди. Ты веришь мне?

— А что мне еще остается делать? — прошептала Ксана, глядя на друга глазами, полными тоски и боли.

Слог 24

СВИСТАТЬ ВСЕХ НАВЕРХ

Лэйм

Орчья Чащоба

Ночь

Воздух был так пересыщен запахами и ароматами, что Нес Твур и Мои Струм долго не могли отплеваться и отсморкаться.

Кроме того, вокруг было темно, как в пещере покинутой Спецзоны.

— Каждый раз такая хренотень, — жаловался Твур, пытаясь приоткрыть слезящиеся, воспаленные глаза. — Как они тут живут, эйнджел их забери?

— А вот с этим ты тут поосторожней, Лупоглазый. Здесь до эйнджелов рукой подать. Обожди троху. Это у тебя гляделки просто малость великоваты, вот и слезятся.

Струм возился где-то рядом, но рассмотреть его Гвуру никак не удавалось.

— Не понял! Как это у меня великоваты? А у тебя? Меньше, что ли? — Твур начал остервенело щуриться, пытаясь прояснить поле зрения.

— Не верещи! Ну, досталось тебе слегка модифицированное тельце, так радоваться должен. Особые поручения будешь выполнять. Незаменимым станешь! — Голос Струма был заметно ниже тоном и доносился откуда-то сверху.

— Опять не понял! Какое такое модифицированное? Глаза большие, говоришь? А остальное? — Твур растерянно шарил вокруг руками. — А чего это у тебя колено на уровне моего носа? Ах ты гад ползучий! Ты же себя великаном сделал. А меня? Карликом? Вот плюнь ядовитая! Позаботился, называется, о кореше! Помог приятелю! Ай! Убери лапищу-то! Убери, говорю! Не хватай меня за глотку, амбал против-х-х-м-м…

— Кончай базар, клоп! Не по делу и не ко времени твои взвизги. Не для смеху я из тебя недомерка сделал. План особый имею. Да и не навсегда это, сам знаешь. Нам главное — с лямбдой нашей управиться, сечешь? — Струм легко держал Твура на весу. Тот сучил ногами в воздухе, судорожно вцепившись руками в могучую длань приятеля. — Ну че, тебя отпустить или как? Одумался? Голосить боле не будешь? То-то же. Короче, разворачивай свои зеленые уши и начинай просекать суть.

Очутившись на твердой почве, Твур первым делом попрыгал, повертелся и помахал руками. Тело слушалось хорошо.

Оно, конечно, было слегка хиловатым, но гибкая поясница, длинные клешнятые руки и подвижные, широкостопые ноги обеспечивали общую верткость, быстроту хватания и бега, устойчивость и свободу маневра.

«Ладно, мне тут не телок соблазнять, — решил он пр себя. — Но этой орясине при случае за все аукнется!»

Тело, видимо, понемногу адаптировалось, и выпуклые, широко посаженные глаза Твура начали наконец различать окружающие предметы.

Судя по всему, это были Вторые Орчьи Ворота, открывающиеся на дно глубокого оврага в Северном Чернолесье. Во всех окрестных оврагах жили орки. Этот же пользовался дурной славой, и его обходили за три сотни шагов.

— Ладно, качок противный, считай, что я перекипел и почти готов работать. Какой, говоришь, у нас план? — Твур удобно примостился в небольшой песчаной ямке и закинул ногу за ногу.

— Вот что мне в тебе всегда нравилось, Лупоглазый, так это общая слюнтяйская незлобивость! — хохотнул Струм. Был он здоровенным, широкоплечим, с могучей, хотя и сутулой спиной и длинными, до земли, руками. — Слухай сюда. Не забыл, что Шеф нам задачу поменял? Предемертников теперь убивать низ-з-зя. А надо их вязать, сюда тащить и вниз через Ворота отправлять. И чтоб тихо, без шума и пыли…

— А я опять скажу, как это он себе мыслит? Это Лысого вязать? Да еще без шума? Хотел бы я на того сильника позреть, который его живым возьмет! Лысого только рарругами травить. Причем голодными до потери всякого страху. Разве что прынцеску…

— Во-о-о! Соображаешь! Девок брать будем. А слабый к таким вещам «сильный пол» сам за нами побегит и телок своих освобождать кинется. Нам с тобой надо так расстараться, чтобы всякий раз догоняли они нас тут, в этом овраге, и в Ворота за нами лезли. Сечешь? Ты еще мне за свое тельце спасибо скажешь. Умное оно у тебя. И чуткое. Ты вот щас что слышишь?

— Ну бухает чтой-то на два голоса. Причем одно где-то во мне. В груди. Это че — сердце? А такой гулкий бубух с легкой хрипотцой из твоего пуза — это твое, что ли? Ого! Я еще птиц слышу! Много! И крота! Он под нами ход шахтерит. Неглубоко. Он там зря пыжится, перед ним плита гранитная. А за плитой ниша какая-то. По-моему, орчья гробница. Железа всякого, бронзы — немерено. И черепа с клыками. Постой, это уже я не ушами слышу. Вернее, вижу.

— Тут ты прямо в точку залепил, Лупоглазый. Видишь ты не ушами. И не глазами даже. Ты — почти слухач. Мне на складе зуб давали, что ты со временем даже мысли сможешь подслушивать.

вернуться

6

Здесь и выше И. Губерман.

44
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru