Пользовательский поиск

Книга Штрафники 2017. Мы будем на этой войне. Содержание - Урки

Кол-во голосов: 0

Вдруг Из-за выщербленной пулями колонны грохнула очередь, свалив двоих рядом с Павлом. Штрафники сразу попадали, открыв шквальный огонь. Когда грохот на секунду стих, прятавшийся за колонной опóзер рванул прочь. Гусев дал короткую очередь. Пули толкнули опóзера в спину, выбили пыль из форменной куртки и швырнули тело на засыпанный мусором пол.

Павел подал Чесноку знак проверить.

Спустя короткое время тот доложил:

– Чисто.

– Наверх, – приказал Гусев.

Начали осторожно подниматься по лестнице на второй этаж, где уже металась злая перестрелка. Другие штрафники, опередив первый взвод, по лестничным маршам успели проникнуть наверх и завязали ближний бой. Павел, понимая, что тем сейчас приходится несладко, торопил своих бойцов.

И сразу сюрприз – прямиком на поднимающихся штрафников Гусева выскочили ищущие спасения опóзеры. После короткой яростной перестрелки завязалась новая рукопашная: с матами, хрипами, стонами, дикими выкриками.

Магазин Гусева опять опустел. Налетевшего опóзера он встретил выпадом, ударив в грудь примкнутым штык-ножом.

Как показалось Гусеву, опóзеру выбило правый глаз, поэтому и лицо у него было в крови, поэтому он так бестолково и налетел. опóзер, болезненно охнув, тяжело свалился под ноги Павлу. А рукопашка уже закончилась. Кричали и стонали поверженные. Штрафники остервенело добивали раненых врагов. Мольбы о пощаде, хрипы, мелькание штык-ножей, искаженные мукой боли лица, вздрагивающие в агонии тела, злые глаза и выражения лиц самих штрафников… Все смешалось в сознании Гусева.

Второй этаж ЦУМа тоже взяли. Дальше штурмовать не имело смысла: верхние этажи почти полностью обвалились еще во время артобстрела.

Принялись осматривать закоулки захваченного здания. Изредка грохотали короткие автоматные очереди: добивали раненых или тех, кто пытался спрятаться.

К Гусеву подошел командир второго взвода.

– Здорово, Лютый.

– Здоровей видали.

– Закурить есть?

– Не смолю.

– Здоровье бережешь, – усмехнулся собеседник. – Зачем оно тебе здесь? Я тоже все бросить хочу, но не могу: если б не курево, совсем бы свихнулся.

Павел пожал плечами.

– Все мы сейчас психи. Только каждый по-своему.

– Что есть, то есть. У тебя большие потери?

– Еще не считал.

– А у меня полвзвода, как языком слизнуло. Ну, бывай: я к своим.

– Давай.

Глава XIV

Урки

Лютый устало опустился, где стоял, привалился спиной к покореженной стойке торгового оборудования, вытянул ноги. Сменил магазин, передернул затвор, не ставя на предохранитель, положил оружие на ноги.

Заметив следы крови на штык-ноже, подтянул за еще теплый ствол ближе, рукавом вяло обтер лезвие.

На мгновение накатила усталость, захотелось послать все к такой-то матери и забыться сладким сном, но он прогнал прочь эту мысль, встрепенулся и поискал глазами своего заместителя, на армейском жаргоне – замкá, Михаила Лемешко.

Увидев того целым и невредимым, обрадовался.

До штрафбата Лемешко служил в ОМОНе, числился у начальства на хорошем счету. За его спиной была не одна поездка в горячие точки, так что опыта у парня – хоть отбавляй.

Кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы не митинг, взрыв гранаты, давка в толпе… десятки убитых, затоптанных и покалеченных, мертвый командир. Лемешко словно сорвался с цепи, прилюдно избил одного из организаторов митинга. Запись выложили в Интернет, запустили по всем новостным каналам.

В итоге – абсурдный по суровости приговор, когда судья и прокурор соревновались, кто выдвинет наибольший срок.

Михаил не сломался. В штрафники попал в надежде скостить срок и… вернуться, чтобы отомстить: проплаченному судье, трусливому прокурору, продажным газетчикам.

В штрафбате за Лемешко закрепилось прозвище Клык. Двадцатисемилетний крепыш оказался по-настоящему кусачим – спуску обидчикам не давал. От того и был среди бойцов в авторитете. Гусев, назначив его своим заместителем, не прогадал. В парне удивительным образом сочетались взрывной характер, тяга к справедливости и в то же время обычная житейская мудрость тертого калача. Ну и физические кондиции, конечно, – омоновец все же.

– Клык, узнай и доложи о потерях, – устало произнес Гусев.

– Сделаю, – кивнул Лемешко. – Ты в порядке?

– Ноги что-то дрожат, не держат совсем.

Клык понимающе кивнул и отправился выполнять приказ. До Павла донесся его голос:

– Сколько в отделении людей осталось? Раненые есть? Убитые? Ясно…

Неподалеку от Лютого на полу устроился сорокадевятилетний Владимир Наумович Ильин – рассудительный, спокойный мужик с обвисшими пшеничными усами. Бледный цвет лица Наумыча, ввалившиеся дряблые щеки и черные круги под потухшими безразличными ко всему глазами свидетельствовали, что он совсем плох, здоровье никудышное, долго вряд ли протянет: если не убьют, то сам загнется.

До войны Наумыч токарил на заводе, после мобилизации угодил в саперы. В штрафники попал за отказ идти в атаку.

Инженерный батальон под ураганным огнем удерживал наведенную переправу, полегли почти все. Нервы у мужика не выдержали, он струсил. Однако у Гусева нареканий к Наумычу не было. Воевал тот не хуже других.

Рядом с Ильиным пристроился молодой парень Игорь Огрешков – Грешок, как его сразу окрестили жулики, едва он появился во взводе Лютого. Грешок был щупленьким, с фигурой подростка-юноши девятнадцати лет от роду. После окончания школы его призвали в армию, а там грянула война.

Он отслужил почти год, когда войсковую часть перебросили на фронт. Этот ад оказался непосилен не только для него. Многие ломались. Сломался и Игорь. Ежечасно видя трупы, кровищу, бесконечное число израненных, искалеченных солдат, находясь в стрессовом состоянии, подвергаясь обстрелам, отражая вражеские атаки, вынужденный сам ходить в атаки, Огрешков не выдержал. Собравшись с духом, выбрав момент, когда его никто не видел, он перевел автомат на одиночный огонь, приставил к ноге и нажал на спусковой крючок. От боли Игорь потерял сознание. Очнулся он, когда ногу бинтовала медсестра, нашедшая его в развалинах, где он спрятался.

В ее глазах Огрешков не увидел сострадания. Напротив, в них открыто читалось презрение. Она, молодая девчонка, лазает под обстрелами, от страха чуть в штаны не писает, но воюет наравне с мужиками, а он…

…В штрафной части, чтобы избежать придирок и хамства жуликов, Игорь прилепился к Наумычу, ища у того защиты и моральной поддержки: слишком уж тяжелой ношей оказалась для него эта война.

Постепенно Грешок освоился, стал не таким затравленным и пугливым, но все же стержня в нем не было. За Ильиным ходил, как привязанный. Тот, собственно, и не возражал: ну ходит и ходит, бог с ним!

Гусев прислушался к их разговору.

– Дядя Вова, я его колю, а он мягкий, я колю, а он мягкий… – жалился Грешок Наумычу.

– Первого штык-ножом приговорил? – без интереса спросил Ильин.

– Ну… это… да, первый… Я стрелял до этого, попадал вроде, а вот так, чтобы почти своими руками… Я колю, а он мягкий…

– Куда ты его? – все также равнодушно спросил Наумыч.

Он закурил папиросу, делая глубокую затяжку.

– В живот вроде…

Ильин понимающе кивнул:

– Это да, там мягко.

Вдруг Грешок согнулся в рвотном спазме, его тошнило.

Брезгливо поморщившись, Наумыч отстранился.

– В сторону трави, – проворчал он. – Брызги летят.

Огрешкова скрутил новый приступ.

С лестничного марша донесся насмешливо-вызывающий голос Циркача, державшего мазу среди остальных уголовников:

– Ария рыголетто из оперы блювантино! Грешок, корефан, это тебя от маминой манной каши так колбасит?

Чуть повернувшись на голос, Гусев увидел поднимающихся по лестничному пролету урок из его взвода, тех самых, что не пошли в атаку вместе со всеми.

27
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru