Пользовательский поиск

Книга За Русь святую!. Содержание - Глава 7.

Кол-во голосов: 0

А потом Александр Васильевич стал напевать строки романса, который когда-то посвятил Тимиревой. Он не знал, что предсказал в нем свою судьбу. Судьбу, которая с появлением в этом времени Сизова изменилась окончательно и бесповоротно.

Гори, гори, моя звезда,

Гори, звезда приветная!

Ты у меня одна заветная

Других не будет никогда.

Сойдет ли ночь на землю ясна

Звезд много блещет в небесах.

Но ты одна, моя прекрасная,

Горишь в отрадных мне лучах.

Звезда надежды благодатная,

Звезда любви волшебных дней,

Ты будешь вечно незакатная

В душе тоскующей моей!

Твоих лучей небесной силою

Вся жизнь моя озарена

Умру ли я - ты над могилою

Гори, гори, моя звезда!

Вице- адмиралу сейчас хотелось вырваться из Севастополя, на броненосце, прорваться через Проливы, взорвать ко всем чертям по пути все флоты Центральных держав, и выйти на рейд где-нибудь под Ревелем. Там сейчас должна была быть Анна Васильевна. И чтобы оркестр играл что-нибудь торжествующе-дерзкое, рвущее душу радостью от встречи, назло всему и всем. Как жаль, что это было невозможно…

Глава 7.

На Румынский фронт не часто доходили газеты. Сведения о тыле поэтому были весьма обрывочны. Но вот грянул гром…

Антон Иванович, сидя за письмом в каком-то бараке, кутаясь в шинель, выводил слова любви Ксении. Рядом стояла бутылка местного вина. Забродивший виноградный сок кое-как согревал, только хуже, чем родная "беленькая". Но проблем из-за него было не меньше. Казаки вконец распустились, "экспроприируя" на свои нужды у местных не только алкоголь, но и все, что могло пригодиться. Командование кое-как старалось с этим бороться, но пользы от этого было мало.

Химический карандаш остановился на середине строчки: раздались тяжелые, быстрые шаги, и через две-три секунды в помещение вбежал запыхавшийся поручик Талдомский. Темно-русый, с истинно польским носом, горделивой осанкой и взглядом потомственного шляхтича, хоть и далеко не богатого. В руках у него была зажата мятая газета: видимо, читали ее уже не раз и не два.

- Антон Иванович, Вы только почитайте, что в Петрограде творят! - затараторил поручик, отчего его произношение стало резать слух польским акцентом. Антон Иванович, вообще-то, великолепно владел польским, но они с Талдомским договорились, что будут общаться на русском, даже если вокруг нет более никого…

Антон Иванович был наполовину русским, а наполовину - по матери - поляком. Отец его, Иван Ефимович, родившийся в тысяча восемьсот седьмом году, происходил из крестьян. В двадцать семь помещик отдал его в солдаты. А потом были революционная Венгрия, горящая земля Крыма под ногами, мятежная Польша. И все - безумно далекие от родной деревни. Лишь однажды судьба забросила Ивана Ефимовича в городок, где жил его брат, вышедший в люди (как говорил сам отец Антона Ивановича) раньше него. Да только выйти в люди - это еще не значит стать человеком. И особенно - остаться им. Иван Ефимович как раз пришел домой к брату, когда у того был званый ужин. Жена не пустила деверя в гостиную, накрыв ему на стол на кухне. Иван Ефимович не стал есть и ушел, не простившись. С тех пор они с братом не встречались…

На двадцать втором году службы Иван Ефимович сдал офицерский экзамен, в тысяча восемьсот пятьдесят шестом году, в чине прапорщике, назначен был в Александровскую бригаду пограничной службы. Через семь лет грянуло польское восстание…

Двухэтажный дом, сложенный из желтого кирпича, с деревянной крышей. Дорожки, ведущие прямо к дверям гостеприимного хозяина, местного помещика. Рыжеватый усач-слуга в древней ливрее (хозяин кичился своим родом, ведшим начало от самой династии Ваза) с напускной улыбкой приветствует офицера русских пограничников. Пот струйкой течет по лбу: принесло же…

- Вас проводить, пан?

- Сам дорогу найду, - русский, отодвигая привратника в сторонку, уверенным шагом идет по коридору. Поворот. Еще поворот. Дерево поскрипывает, но скрип его заглушают оживленные голоса собравшихся в гостевой зале людей. Ставшая давно привычной польская речь.

Офицер резко распахивает двери. Голоса, как по строгой воинской команде, смолкают. На лицах собравшихся (глаз пограничника сразу подмечает, что одеты хоть и не богато, но со вкусом, с неким вызовом на аристократичность) застывает маска удивления и страха. Тут же кто-то собирается кинуться к офицеру, разоружить, но ретивого бородатого пана останавливают окружающие: признали нечаянного, незваного гостя.

- Какого черта вам тут понадобилось, мне известно. Только вот я солдат, а не жандарм. Так что не взыщите, ежели драться придется. А сейчас можете есть, пить да разговоры разговаривать. Да только, - взгляд русского офицера, упавший на помещика, в чьем доме как раз проходило заседание заговорщиков, такое секретное, что о нем стало известно всей округе, - зря затеяли вы это глупое дело. Вам-то русскую силу не одолеть, мы не лыком шиты, нечего и думать справиться. Только отправите на тот свет себя и всю родню. Смекайте, пока есть время.

В той речи Иван Ефимович, правда, вставил пару словечек, которые в нем быстро выдали его происхождение и привычку к краткости и простоте. К счастью, полки поняли их более или менее правильно.

Еще раз Иван Ефимович окинул взглядом залу, развернулся и пошл обратной дорогой. Его взвод нервно дожидался командира. Если бы Деникин не вернулся, с поляками бы начали разговаривать языком оружия…

Густой пар, аромат березовых веников, запах пота и жар - все это смешивалось в старинной баньке, сложенной еще лет двадцать или двадцать пять назад из могучих дубовых брусьев. Внезапно раскрылась дверь, и в парную вбежал запыхавшийся солдат. Запыленная шинель, сбившееся, хриплое дыхание и яростный блеск в глазах.

- Господин прапорщик, косиньеры, - так прозвали польских повстанцев, у которых никакого оружия, кроме кос, почти что и не было, - идут.

- Ишь обнаглели! - Иван Ефимович, неимоверно злой оттого, что поляки не жали допариться, скомандовал немедленное Конечно же, мало кто успел не то что шинели, но и брюки надеть, рванули навстречу банде.

Много лет еще, крестясь и шепча молитвы, местные рассказывали о "дикой охоте". На конях, крича и улюлюкая, по пыльной дороге неслись какие-то черти, решившие принять человечье обличие, да у многих не получилось. Черные, с красными глазами, голые, с саблями наперевес, злые, мчались охотники в ад, угрожающе и свирепо зыркая на попадавшихся по дороге людей…

- А поляк-то не хочет вылазить!

- А пали камин! Пущай повеселится! - Иван Ефимович готов был вот-вот разозлиться.

Деникину приказали доставить местного ксендза, которого подозревали в разжигании ненависти к русским властям. Подозрения сам поляк и подтвердил, попытавшись убежать. Убежать-то он не смог, а вот спрятаться в каминной трубе - сумел. Лезть и пачкать золой одежды никому не хотелось, поэтому сперва бунтовщика решили уговорить по-хорошему. Не получилось. Поэтому решили по-плохому: разожгли тот камин, в который ксендз влез.

Дрова затрещали - а из труб послышались крики и ругань, отборная, как черника, подаваемая к царскому столу.

- Как заливается-то ксендз, ему бы в хор идти, а? - улыбнулся Деникин, а через мгновение темная туша рухнула на поленья, подняла тучу искр и стала кататься по полу, пытаясь затушить занявшуюся одежду…

Через два года после отставки, в которую вышел Иван Ефимович в чине майора, в тысяча восемьсот семьдесят первом году Деникин и Елизавета Федоровна Вржесинская, полька из городка Стрельно, из бедной семьи, зарабатывавшая себе и своему старику-отцу на скудную жизнь шитьем, сочетались браком. А четвертого декабря тысяча восемьсот второго года в их семье родился сын Антон. Еще в детстве он великолепно овладел и польским, и русским: отец до конца жизни не научился разговаривать по-польски, хотя его прекрасно понимал, а мать, читавшая русских авторов, так и не смогла общаться на языке мужа без акцента…

22
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru