Пользовательский поиск

Книга Я сам себе дружина!. Содержание - Глава XVIII Пути-дороги…

Кол-во голосов: 0

– Ну да, – кивнул Вольгость. – Да ну их! Эх, красавец у тебя конь…

Мечеслав на это ничего не ответил, только усмехнулся, не без гордости потрепав мохнатую шею конька. Ясное дело, что на высокорослых печенежских скакунов Вихорко не походил. Но это был его конь. Друг.

Глава XVIII

Пути-дороги…

К вечеру стало ясно, откуда так пахло в ночи табуном – табун это и был, огромное множество коней, по большей части печенежской породы. Сила русов была в пешем строю, верхом они степным кочевникам уступали. Но пеший строй, особенно со щитами и доспехами, не скор на переходы. Вождь, с которым познакомился Мечеслав, выдумал новый сопособ воевать. Одни говорили, что на эту хитрость навёл вождя воинский обычай соседей его варяжских предков, живших через море от варяжской земли, тех, кто на конях воевал не то что плохо, а вообще никак. Однако верхом ездили и имели обыкновение, где не доплыть на ладье, доезжать до места битвы верхом, а там уж слезать с коняшек и в сечу идти пешим шагом. Другие – особенно печенеги – были твёрдо уверены, что на мысль князя натолкнули не какие-то там пешеходы с далёких полуночных островов за Варяжским морем, а печенежский обычай возить с собою на коне ловчего зверя-пардуса.

– Как рысь он. – Чесал затылок Вольгость Верещага, силясь описать обличье невиданного зверя сроду не видавшему его другу. – Вот только жёлтый, поджарый, долгоногий, хвост длинный и уши круглые.

Теперь чесать голову приходилось Мечеславу в попытках вообразить этого похожего на рысь и в то же время лишённого всех черт лесной охотницы зверя.

Ладно, увидим своими глазами, поглядим – похож или не похож.

Так вот, зверь-пардус стремителен, как стрела, пущенная из лука, но утомляется быстро, долго гнать добычу не может. Печенеги – да и знатные хазары, кто охоту жалует, и славянская знать, короче сказать, все, кто охотится с пардусами, подвозят его к добыче на коне верхом, за спиною у охотника. И вот тут нет спасения от него ни коню, ни оленю.

С него-то, толковали печенеги, и взял русский вождь обычай пеших бойцов в броне и с щитами довозить до места битвы верхом – ездить-то кто не умеет? В этот раз русин решил попытать свою новую придумку против торга на Рясском поле, явиться с малым отрядом там, где не ждали.

В доказательство же выставляли, что вождя и самого звали Пардусом. Прозвище такое за вождём водилось, но из-за выдумки ли с конною пехотой, или из-за стремительных бросков-решений – тут Вольгость сказать не брался.

Под разговоры да беседы легче уходила дорога. Без обычного, обременяющего войско обоза с возами да котлами русины шли легко. На привалах обходились охотничьей добычей да мясом забитых хазарских коней, жарили его над углями грядиной, нанизав на колышки. Освобожденные невольники, правда, после первого дня верхом и вовсе повалились пластом наземь, не помышляя о еде. Кормить их русинам в этот раз пришлось едва не насильно.

В стороне шло несколько коней, вёзших скорбную ношу – на плащах между ними лежали убитые в сече на Рясском поле воины, обмытые от тления едко пахнущим зельем, что сыскалось в седельной суме у седоусого.

Отдельной стаей двигались печенеги, крутясь вокруг остального войска, будто псы вокруг охотника. Надзирая, нет ли погони, не виднеется ли чужих впереди. Стояли тоже наособицу. От костров их несло горящими коровьими лепёшками. Впрочем, зачастую они и не разводили костров, а засыпали в сёдлах. Так и темнели в ночи – спящий конь и спящий печенег на нём. Часовых степняки на ночь не выставляли – Вольгость пояснял, что кочевники надеются на своих чутких, как собаки, коней.

На привалах, когда младшие дружинники посменно, а на месяц назначенные в отроки Вольгость с Мечеславом – каждый раз обихаживали коней, «дядька» гонял дружинников строем и в одиночку. Раз за разом молодые воины повторяли одно и то же – ходьбу в строю, удары в строю, бег в строю, смыкание щитов в короб – от стрел, выстраивание воинов на щитах друг у друга в три ряда – «стены брать», объяснял Вольгость изумлённому Мечеславу. Только помучив так молодых воинов – от места в строю освобождались только назначенные в ночные дозоры, – седоусый допускал их до еды.

Часть еды доставалась бывшим полонянам. Они же помогали Мечеславу и Вольгостю раскладывать костры, возиться с конями. На втором привале, потолковав за делом с Макухой и Дудорою, которых он уже знал, Мечеслав пошёл к Пардусу и «дядьке», предложив обучать вызволенных, благо считал себя уже опытным в учении пахарей начаткам боевого дела.

– Отрок пошёл разговорчивый, – покривил губу под седым усом одноглазый, глядя мимо вятича. – Потному одну ратную науку знать надо – хорошо бегать. Было б время, подучил бы.

И хлопнул по кнутовищу.

– Не, дядька, Мечеслав дело говорит, – задумчиво сказал Пардус. – Пусть учит. Пригодится.

Седоусый только пожал плечами.

– Учатся уже, – кивнул он на бывших полонян и брезгливо отвернулся к костру.

Мечеслав развернулся туда, куда кивал седоусый. На месте, где отдыхали несостоявшиеся невольники, кипела куча-мала.

Как и подозревал Мечеслав, направляясь к подопечным, без Спрятня не обошлось. Что опять сморозил долгоязыкий селянин, осталось в тот раз вятичу неведомым, но, видать, что-то крепко разозлившее собратьев по несчастью – били его аж впятером, хотя, на Мечеславов взгляд, и одного остролицему было бы много.

– Как думаешь, может, соседи его хазарам сами продали? – задумчиво спросил вятича Вольгость, глядя, как медленно воздвигается из пыли Спрятень, бросая неподбитым глазом взгляды – злобные в русинов, грозные – в своих обидчиков. Утирает рукавом кровь из разбитого носа, сплёвывает наземь зубы. – А может, ещё и приплатили…

– Кому б нам его спровадить… – отозвался с другой стороны Ратьмер. – Чую, добра с ним не будет.

Мечеслав же думал о том, что со Спрятнем не так. Вроде стремился селянин к правильным вещам, но всё у него выходило навыворот. Честность он понимал не как верность слову, а как способность брякать первое же, что на язык пришло. Храбростью считал простую склочность. Рвался защищать справедливость, не имея о ней ни малейшего понятия.

Может, стоило злосчастному Бирюку родиться в воинском роду?

Поделился этими мыслями с Вольгостем, но Верещага только махнул рукою.

– Да из этого пустозвона воин, как из подзаборного кабысдоха – бирюк. Если б он хоть над собою посмеяться мог – хороший бы шут вышел. Так он, похоже, смеяться и вовсе не умеет, а уж над собою – подавно.

Что да, то да – смеющимся Мечеслав Спрятня ни разу не видал, хотя разминувшиеся с хазарской неволей, со смертью заживо, люди смеялись много и часто.

Мечеслав подошёл к реке, у которой они остановились, к сидевшему на прибережном песке Спрятню, смывавшему с лица кровь, и негромко сказал:

– Снова людей до кулаков доведёшь, оставлю, где били. Так и знай.

Селянин покосился зло снизу вверх, но, по всему, счёл, что сегодня «пострадал за правду» достаточно, и промолчал.

А остальным селянам Мечеслав объявил, что со следующей стоянки будет учить их биться. Чтоб не зря оружие таскали.

Никто не обрадовался – что такое воинская учёба, видели все ежедневно на примере занятий «дядьки» с дружинниками. Но и спорить никто не стал.

Как и с селянами… с односельчанами Бажеры – при воспоминании этого имени сердце Мечеслава подворачивалась, как плохо вправленная нога, – начинать приходилось с самого начала. Взрослые селяне, понятное дело, были крупней и сильнее первый раз усаженных на коня мальцов, слезших с седла отроками. На этом их различия во всём, что касалось воинских дел, в глазах сына вождя Ижеслава заканчивались. Хотя и сам Мечеслав, глядя на русинов, чувствовал себя зелёным отроком по первому году – скажем, биться в строю его никогда не учили. Не из кого было складывать тот строй – мало какой городец в землях вятичей мог похвастать полусотней взрослых, посвящённых воинов. Да и с кольчугами была одна беда. Городец, способный похвастать пятком кольчатых рубах, уже считался за богатый. Самому ему было ещё учиться и учиться.

53
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru