Пользовательский поиск

Книга Солнечная буря. Содержание - 43 Щит

Кол-во голосов: 0

При температуре выше тридцати семи градусов, за «порогом демпфирования», замедлялись мыслительные функции, нарушалась оценка событий, страдали навыки и способности. При сорока градусах и влажности в пятьдесят процентов в армии ее бы квалифицировали как «выведенную из строя за счет перегревания» — но она еще могла бы прожить, пожалуй, около суток. Если бы температура поднялась еще выше или если бы возросла влажность, Бисеза прожила бы меньше. Потом развивается гипертермия и начинают отказывать жизненно важные системы организма: при сорока пяти градусах, невзирая на показатели влажности, произошел бы сильнейший тепловой удар, после чего быстро наступает смерть.

А рядом с ней находилась Майра. Бисеза была военнослужащей и сохранила себя в неплохой форме, несмотря на то, что уже пять лет, после возвращения с Мира, находилась в «отпуске». Майре было тринадцать. Здоровая юная девочка, но, в отличие от Бисезы, нетренированная. И ничего, ровным счетом ничего Бисеза не могла сделать для своей дочери. Она могла только терпеть и надеяться.

Она лежала, обливаясь потом, и ужасно жалела о том, что с ней нет ее старенького мобильного телефона. Этот малыш был ее неразлучным спутником и помощником с тех пор, как ей было столько лет, сколько теперь Майре. Тогда Бисеза получила этот подарок от ООН, как все двенадцатилетние подростки на планете. Другие быстренько забросили эти немодные игрушки, а Бисеза к своему телефону всегда относилась любовно и бережно. Он служил для нее ниточкой связи с большим миром за пределами не слишком счастливого семейства, обитавшего на ферме в Чешире. Но ее телефон остался на Мире — на другой планете, на совершенно ином уровне реальности. Он был потерян для нее навсегда. Но даже если бы телефон оказался сейчас здесь, его бы спалил электромагнитный импульс…

Мысли путались. Симптомы перегревания?

С величайшей осторожностью Бисеза повернула голову и посмотрела на циферблат бабушкиных часов. Двенадцать. Буря над Лондоном сейчас должна была достигнуть своего максимума.

Оглушительный раскат грома разорвал исстрадавшееся небо. И словно бы содрогнулся весь купол.

43

Щит

Прореху в щите Бад Тук заметил задолго до того, как добрался до нее. Ее трудно было не заметить. Столп нерассеянного солнечного света пробивался вниз через смарт-скин и становился видимым за счет пылинок и испарений, исходивших от ткани, которую он же опалял, превращая в пар.

В тяжелом скафандре, обеспечивающем защиту от радиации и охлаждение, Бад пробирался вдоль плоскости щита, обращенной к Земле. Он висел под громадной линзой; весь щит сверкал, наполненный отражаемым светом, — словно прозрачный потолок. Бад старался держаться в тени, отбрасываемой непрозрачными дорожками, проложенными по щиту. Эти непрозрачные полосы существовали специально для того, чтобы защитить людей, работавших на щите, от света и радиации во время бури.

Продвигаясь вперед вдоль направляющего троса (пользование реактивными ранцами здесь не допускалось), он оглянулся и посмотрел на инспекционный модуль, доставивший его сюда. Сейчас машина выглядела далеким маленьким пятнышком, повисшим под громадной крышей щита. Бад не видел, чтобы хоть что-то двигалось. Ни модулей, ни роботов; во все стороны от него на много квадратных километров не было никого и ничего. И все же он знал, что все, кто мог, находились здесь и работали в поте лица. Сотни людей выполняли работу «за бортом» во время этой самой крупной операции в истории астронавтики. Мысль об этом освежила в памяти Бада представление о размерах щита: штуковина-то была здоровенная.

— Ты на месте, Бад, — негромко сообщила Афина. — Сектор две тысячи четыреста семьдесят два, радиус ноль двести пятьдесят семь, номер панели…

— Вижу, — проворчал Бад. — Нечего меня за ручку держать.

— Прошу прощения.

Он с трудом сделал вдох. Системы жизнеобеспечения скафандра наверняка работали; если бы они отказали, его бы за секунду испекло внутри скафандра. Но еще никогда ему в скафандре не было так чертовски жарко.

— Нет. Это я прошу прощения.

— Забыли, — миролюбиво отозвалась Афина. — Сегодня на меня все кричат. Аристотель говорит, что это часть моей работы.

— Что ж… Ты этого не заслуживаешь. В то время, когда тоже страдаешь.

Так оно и было. Афина была искусственным интеллектом, рожденным из самого щита; тянулся страшный день, жуткий жар просачивался в тончайшие трещинки, прожигал себе путь через панели из смарт-скина. Бад знал, что стоило поджариться очередной микросхеме — и у Афины начинала сильнее болеть «голова».

Бад, держась за трос, преодолел последние пять метров до разрыва и начал распаковывать устройство для ремонта — аппарат не сложнее краскопульта. Бад осторожно выставил его вперед, под свет.

— А как Аристотель, кстати?

— Не очень хорошо, — мрачновато ответила Афина. — Пик электромагнитного излучения, судя по всему, миновал, но из-за перегрева возникает все больше отключений и разрывов связи. Пожары, ураганы…

— Еще не пора перейти к плану «В»?

— Аристотель так не считает. Мне кажется, он не вполне доверяет мне, Бад.

Бад не удержался от смеха, продолжая работать. Спрей, вылетавший из баллона, представлял собой удивительный, наделенный смарт-функциями материал; он заполнял собой прореху, несмотря на жуткий солнечный жар. Наносить на щит эту субстанцию оказалось намного проще, чем разогревать в костре железные прутья (этим он занимался в детстве).

— Не обижайся ты на эту старую музейную рухлядь. Ты умнее его.

— Но я не так опытна. Он именно так и говорит.

Дело было сделано. Наглая полоса открытого, нерассеянного солнечного света потускнела и исчезла.

Афина сообщила:

— Следующий разрыв имеет место…

— Дай мне минутку передохнуть.

Бад, тяжело дыша, перестегнул рабочий пояс посвободнее. Пистолет-распылитель он закрепил на предназначенной для этого петле.

Афина с присущим ей порой кокетством осведомилась:

— А теперь кто у нас музейная рухлядь?

— Я вообще не собирался выходить на щит, — буркнул Бад.

«А надо было этого ожидать, — мысленно выругал он себя. — Надо было держать себя в форме».

В последние лихорадочные месяцы перед бурей времени на тренажеры не оставалось, но оправдываться не стоило.

Он запрокинул голову и посмотрел на щит. Ему казалось, что он чувствует тяжесть солнечного света, давящего на гигантскую конструкцию, чувствует кошмарный жар, изливающийся на нее. Инстинкт отказывался смириться с тем, что только за счет тщательным образом рассчитанного равновесия сил притяжения и давления света здесь, именно в этой точке, щит мог сохранять свое положение; Баду казалось, что вся структура того и гляди сложится у него над головой, как сломанный зонтик.

У него на глазах по поверхности щита пробегали волны искрящегося огня. Это Афина выстреливала мириадами крошечных реактивных двигателей. Давление света во время бури оказалось более неравномерным, чем предсказывали модели Юджина, и в условиях этих меняющихся показателей Афине приходилось трудиться изо всех сил, дабы сохранять положение щита.

«Она уже столько часов напролет пашет так, как любому из нас и не снилось, — подумал Бад. — И ни единого слова жалобы».

Но не из-за этого у него разрывалось сердце, а оттого, что один за другим гибли его товарищи.

Друг за другом ушла вся бригада Марио Понцо. В итоге их убила не жара, а излучение — треклятая лишняя порция гамма-лучей и рентгеновских лучей, не предусмотренная Юджином Мэнглсом в его бесконечных математических проекциях. Приходилось выбираться наружу и латать прорехи. Даже Марио облачился в скафандр и вышел на щит. Когда погиб и Марио, Бад в спешке передал свой пост руководителя полета Белле Фингэл (в командном отсеке «Авроры» просто не осталось никого выше ее званием) и влез в свой видавший виды скафандр.

Вдруг у него скрутило спазмом желудок, изо рта выплеснулся рвотный ком. Бад не ел с тех пор, как разразилась буря. Рвотная масса дурно пахла и имела кислый привкус. Липкий ком прилип к лицевой пластине, маленькие кусочки начали плавать внутри шлема, некоторые приняли форму идеальных шариков.

66
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru