Пользовательский поиск

Книга Последнее звено. Содержание - ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Три разговора

Кол-во голосов: 0

И вдруг подумал: а может, лучше все-таки прыгнуть? Из духа противоречия хотя бы.

Лодка мягко ткнулась в прибрежный песок, Саша вылез, без особых усилий втянул ее вместе с нами на полкорпуса, вытащил из-под носа веревку с чем-то вроде ледоруба, со всей дури вогнал в песок.

– Ну, пошли, – скомандовал он.

И мы пошли.

Солнце жарило вовсю, уже метров через двести мне захотелось раздеться до пояса. Там, за спиной, плескалось обманчиво мирное море, темнела крошечная, с копеечную монету, шхуна. А впереди уже начиналось буйство тропической растительности. Наверное, все это я раньше видел в ботаническом саду, но названий, разумеется, не помнил.

Скоро деревья сомкнулись за нашими спинами, стало чуть прохладнее. Под ногами, чуть поднимаясь, вилась вполне утоптанная дорожка. Трещали насекомые. Наверное, у нас тут был бы туристский рай. Но в этом мире никаких признаков цивилизации, кроме дорожки, не наблюдалось.

– Долго еще? – обернулся я к Саше.

– Нет, – ответил этот человекоподобный робот с простейшей программой.

И оказался прав. По моим прикидкам, по лесу мы шли минут двадцать, затем деревья расступились, и прямо перед нами выросла огромная, с многоквартирный московский дом скала. Не то чтобы вертикальная, но без альпинистского снаряжения я бы лезть не решился. Со снаряжением, впрочем, тоже. Как-то не увлекает меня этот экстрим.

Примерно метров до трех в высоту по скале вился плющ, дальше уже тянулся буровато-серый камень.

Коля уверенно сунул руку в листья плюща – и вдруг вся эта растительность плавно поехала в сторону, словно занавеска в ванной.

Перед нами обнаружился просторный вход в темные внутренности скалы.

– Ну чего стал, пошли уж, – напомнил о себе Саша.

– А куда, собственно? – напоследок встрепыхнулся я. – Что там будет?

– Сейчас все тебе объяснят, – прогудел впереди Коля. – Иди-иди, не заблудишься.

Он вновь что-то сделал – и тьма озарилась ровным свечением. Не свет-факелы, а что-то иное. Наверное, световые щели, я про такое читал. Свет многократно отражается, доходит ослабленным, но все равно видно, куда идешь.

Тут и впрямь невозможно было заблудиться. Идеально ровный коридор шириною в метр и высотой побольше двух – даже моим охранникам не приходилось нагибаться. Идти пришлось недолго, уже через сорок шагов (я на всякий случай считал) перед нами возникла металлическая дверь. Коля выстучал по ней какой-то хитрый ритм – и массивная плита поползла в сторону, открывая проход в ярко освещенную комнату.

– Иди-иди, – вновь толкнули меня в спину, и я, сглотнув, переступил порог. Дверь за мной тут же вернулась на место. Коля с Сашей, более уже ненужные, остались снаружи.

– Ну, здравствуй, Андрей, – Арсений Евтихиевич Фролов улыбнулся и, встав с кресла, сделал шаг навстречу. – Как отдыхалось?

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Три разговора

1

Мне еще с детского сада внушали, что слишком уж я болтливый, что имею наглость перебивать старших, ляпаю вместо того, чтобы слушать и думать. Потом, уже в старших классах, я понял, что на самом деле обладаю огромным достоинством – подвешенным языком. Не лезу за словами в карманы (тем более что те слишком часто дырявились, и я терял ключи, деньги и проездные). И что бы со мной ни случалось – у меня всегда вертелся на подвешенном языке комментарий. Правда, иногда я не пускал эти экспромты в ход. Стоит ли объяснять доценту Фролову все, что я о нем думаю? А Жоре Панченко? А князю-боярину Лыбину?

Однако сейчас мой проверенный инструмент дал осечку. Отвалился вместе с челюстью. Ноги сделались ватными, а в ушах тоненько зазвенело. Осложнение после морской болезни?

– Да я это, Андрюша, я, – улыбнулся Фролов. – Ты, пожалуйста, в обморок не падай, ты мне нужен в ясном сознании. Вот давай, садись сюда, в кресло. Тут вот на столе фрукты, бери, не стесняйся, все оплачено…

– Арсений Евтихиевич, – произнес я, когда речевые способности наконец ко мне вернулись, – вот ваши книжки. Эллинская история, правда, малость подмочена…

– Андрей, – в голосе Фролова сейчас не было ни ехидства, ни стали, – у нас будет очень серьезный и очень важный разговор. Важный не только для нас с тобой, но для многих, очень многих людей. Я понимаю, сколько у тебя накопилось вопросов, и ты их все задашь, но сначала я должен кое-что тебе рассказать. Но для начала – ответь честно. Тебе нравится вот все это? – он неопределенно повел рукой. – Кучеполь, Корсунь, порубежье… Великое наше княжество, да вообще – весь наш шар?

– Ну… – протянул я. – Честно? Вы ждете ответа, что наш шар лучший из всех шаров? Так мне сравнить-то не с чем.

Фролов снова поднялся с кресла и начал неторопливо ходить по комнате. Наверное, у всех преподов во всех мирах такая привычка.

– Ты прекрасно понял мой вопрос. Я надеюсь, ты даже понял, почему я спрашиваю. Ну, или хотя бы смутно догадываешься. Да, Андрей, я знаю не только о твоей преждепамятной хворобе, но даже и о том, что у тебя ее нет. С памятью твоей все в порядке. Ты действительно год назад попал к нам из другого шара.

– Вы… – у меня сбилось дыхание, словно я только что пробежал километр. – Вы с самого начала все знали?

– С самого, – кивнул он. – С самого начального начала, с самой первой альфы. Но об этом чуть позже. Сперва все-таки послушай меня.

– Слушаю, – вежливо сказал я. Но чувствовал себя так, будто по мозгам моим все-таки прошлась та самая легендарная дубина. Не задела костей черепа, кожных покровов… а просто расплющила все мысли.

– Двадцать два столетия назад, – начал лекцию Фролов, – в нашем шаре появилось Учение великого мудреца Аринаки. Основы ты знаешь, с умными людьми разговаривал, книжки вон читал, – легкий кивок на мою дорожную сумку, брошенную на пол. – Ну и как сам оцениваешь? Нравится тебе, как у нас люди живут?

– А что? – сейчас же проснулся во мне дух противоречия. – Не так уж плохо они живут в этом вашем Круге Учения. Больших войн нету, преступность еле-еле колышется… Ну да, общественный строй, конечно, напрягает. Бояре там, холопы, все такое… Это бы надо пофиксить… Но даже и это у вас более-менее культурно.

– А подумать? – усмехнулся Фролов, и я вздрогнул – так это напомнило разговоры с Буней. – Давай я тебе опишу, как вижу мир я… и не я один, но очень многие. А ты послушай и скажи, что тут не так, где я вру.

Он плеснул себе в бокал чего-то розового, одним глотком выхлебал и вновь начал описывать по комнате круги.

– Ты во многом прав, жизнь благодаря аринакскому Учению стала спокойнее и мягче, чем в древние века. Вопрос, как понимаешь, в цене. В чем у большинства людей жизненная цель? Правильно, блюсти свою линию. То есть избегать и горя, и радости, шарахаться от всего непривычного, странного, мало-мальски опасного. К чему это привело? Думающим людям жить тоскливо. За двадцать два века у нас от культуры осталось только слово. Где творения великих поэтов? Их нет, ни великих, ни малых. Почему нет? Да потому что не нужны никому. Где художники, скульпторы? Они же были до Аринаки, и среди эллинов, и в Египте, и в Междуречье, и даже среди варваров Северо-Запада. Были картины, статуи… Давно уже нет ничего… ремесленники расписывают горшки примитивными узорами. Последний великий художник, латинянин Луций, сошел с ума, когда от него отказались все его родные, когда прежние друзья перестали его узнавать. Луций устроил костер из своих картин и сам бросился в огонь. И было это, заметь, полторы тысячи лет назад. А музыка… Ты же понимаешь, примитивные сельские напевы – это не то… А ведь была и музыка… музыканты, кстати, протянули дольше всех. Но и их постигла общая беда. Невостребованность.

Он остановился, перевел дыхание.

– Знаете, – сказал я, – что-то подобное я уже слышал от одного человека.

– Знаю, – кивнул Арсений. – Я даже знаю, кто этот человек. Когда-то мой отец у него учился… жаль, недолго. Акакию Акакиевичу было двадцать пять, когда он бросил преподавание, ушел из киевской панэписты… там случилась история, не имеющая особого отношения к теме нашего разговора… и он пошел в Ученый Сыск на низовую должность, простым писцом… точно пытаясь что-то кому-то доказать… Ладно, проехали. Про искусство ты понял. Оно, искусство, должно как-то, что ли, подогревать жизнь, делать ее ярче… а когда искусство вымерло, жизнь остывает, остывают человеческие души. Но не только искусство. Взять вот науку…

73
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru