Пользовательский поиск

Книга Боги слепнут. Содержание - Глава IV Январские игры 1977 года (продолжение)

Кол-во голосов: 0

IV

Вечером Крул, развалясь на ложе, опять что-то жевал. Иногда Бениту казалось, что старик и не уходит из триклиния. Так и спит здесь, просыпается, ест, и опять засыпает.

– Как? Получилось? – поинтересовался старик, когда появился Бенит.

– Я узнал такое.

– Знаю, знаю, – махнул рукой Крул и отрезал кусок ветчины. – Скушай, внучек. Ветчина изумительная. Но все это мелочь. Ерунда. Подумаешь, прошел под «ярмом».

– Это значит, что Элий – бывший раб. И его дети, если таковые родятся, получат статус матери, а не отца. Понимаешь? Никто из его детей, кроме Постума, не имеет права быть императором.

– А… Ну к воронам Элия и его детей. Надо вот что сделать. Надо чтобы просочилось в газеты, что в плену Элия избили плетьми, а потом изнасиловали.

– Что за фантазия, дедуля? Тебе захотелось союза Венеры с какой-нибудь телкой?

– При чем тут я. На самом деле Элия оттрахали и избили. Оттрахали так, что он не мог ходить. Это всем ясно. Только все об этом стыдливо молчат.

– Кто тебе такое рассказал?

– Никто не рассказывал. Я и так знаю.

– Знаешь, дед, твои откровения никто из репортеров не посмеет озвучить или поместить в вестнике.

– Заплати сто тысяч – напишут и озвучат, вот увидишь.

– Нет, не напишут.

– Может, за сотню и не напишут. А вот за двести точно напишут. Еще от себя присочинят.

Бенит нахмурился, посмотрел на старика с отвращением и вдруг сказал:

– Нет.

– Почему, мой мальчик?

– Элий – Цезарь Империи. Хотя и бывший. Такое не надо о нем сочинять. И про «ярмо» не надо. Ты понял, дедуля?

– Что за глупая сентиментальность?

– Не надо, – повторил Бенит.

– Я все равно сделаю, – хихикнул Крул.

– Не смей! – заорал Бенит. – Не смей сочинять про отца Постума такое.

– Ты что, привязался к этому гаденышу? К Элиеву отродью? Ну, ты и дурак, Бенит. У тебя есть свой собственный сын. Его и надо сделать императором.

– Не смей оскорблять императора, дед, – прошипел Бенит. – Этот титул священен. Малыш его ничем не запятнал.

– Знаешь, внучок, а ты, по-моему, поглупел, – хмыкнул Крул. – Помнится, Александра, который носил титул Цезаря, ты прикончил лично. Неужели даже на тебя влияет этот урод Элий?…

– Абсурд!

– Или его мальчишка? Может быть, он?

Бенит не ответил, ушел, хлопнув дверью. Кажется, это была первая размолвка между ним и дедом.

В тот же вечер Бенит вызвал к себе Порцию.

– У тебя отныне специальное поручение. И плата будет в два раза выше, – сообщил диктатор своей помощнице. – Ты должна будешь ежедневно просматривать верстку «Первооткрывателя». Назначаю тебя куратором. Все сообщения касательно Цезаря… бывшего Цезаря, – поправил себя Бенит, – мне на стол. А в другие вестники передай: без моего разрешения имя Цезаря упоминать нельзя.

– В Риме отменяют свободу слова?

– Ты забыла закон об оскорблении Величия императора. Пропустишь что-нибудь – растерзаю! – Глаза Бенита сверкнули.

Порции было ясно, что это не пустая угроза.

Глава IV

Январские игры 1977 года (продолжение)

«Бенит – самый лучший литератор, самый мудрый философ, самый эрудированный человек в Риме».

«Акта диурна», канун Ид января [73]
I

В январе выпал снег. Белыми шапками он лежал на макушках огромных пальм. Листья южных красавиц опадали на землю грязными тряпками в серую мерзкую кашу тающего снега. Дети играли с снежки, норовя забросить прохожим за шиворот комок побольше.

«Цитрусовые замерзнут, – думал Кумий, расхаживая по своей каморке, кутаясь в драный шерстяной платок, подаренный соседкой. – И я вместе с ними».

Это были все познания Кумия в сельском хозяйстве. Ему было жаль цитрусовые деревья куда больше людей. Пришельцы из далекой Индии, наверняка они чувствуют себя чужими даже спустя пять веков после своего переезда. С некоторых пор Кумий сделался чужим в Риме. Браслет Валерии был давным-давно продан, как и почти все имущество Кумия.

Поэт дошел до крайности. И у него кончилась бумага. То есть чистой бумаги у него не было давным-давно. А тут кончились и старые рукописи, которые он перечеркивал и вновь использовал, печатая на другой стороне. Кумий принялся рыться в старом сундуке в поисках какого-нибудь давнишнего черновика. Ему казалось, что черновики никогда не иссякнут. Но выходило, что ничего не осталось – оказывается, человек за свою жизнь успевает так мало! Нашлась лишь серая папка, неведомо откуда взявшаяся в его архиве. Напрасно Кумий напрягал память, пытаясь вспомнить, что это такое. Ничего не всплывало. Ясно, что папка была чужая. Кто-то дал ее и просил сохранить. Кто-то чужой положил в сундук. Листы в папке были старые, пожелтевшие. От времени черные буквы машинописи расплылись. На первой странице значилось:

«Скопировано с рукописи, пришедшей в полную негодность. Рукопись ориентировочно 870–871 годов, сделанная на пергаменте».

И далее шел текст.

Рукопись, найденная поэтом Кумием (без заголовка).

«В моем поместье в…(неразборчиво) я провожу ныне большую часть времени, а не только каникулы, когда знать бежит из Рима, и в Городе остается лишь нищий плебс.

Последнее мое сочинение продается в нескольких книжных лавках. Но я слишком глубоко запрятал смысл, намеки слишком тонки, нынешним читателям их не понять. Береника сказала, что в моих произведениях не хватает чувства. И я готов с ней согласиться. Эта женщина продолжает меня удивлять. Я пригласил ее погостить к себе на виллу. И она приехала. Она по-прежнему красива. Быть может даже красивее, чем прежде. Говорят, в молодости Береника, как Фрина, не пользовалась косметикой. И румянец, и черные полукружья бровей, и ресницы – все было естественным. И сейчас она красится мало. Однако румяна и краску для губ употребляет.

Едва она приехала, как тут же явился ко мне в гости сосед мой философ Серторий. Себя он называет стоиком, но я подозреваю, что он понатаскал со всех учений понемногу и пытается слепить нечто особенное по примеру Цицерона. Поутру он зачитывал мне куски своих «опытов». Береника присутствовала. Серторий постоянно бросал на нее взгляды и постоянно сбивался. Серторию нет еще и тридцати, Береника лет на шесть или семь его старше, а между тем он полностью очарован этой женщиной. Любовь его безнадежна, и, кажется, сам Серторий это понимает – он беден, едва выпутался из старых долгов и тут же наделал новых. Купить любовь Береники ему не по средствам.

– Неплохо, – сказала Береника. – Но чрезвычайно скучно. Это вряд ли кто-то будет читать. Надо зацепить читателя на крючок, обратиться к его чувству, а ты обращаешься к разуму. Это обычная ошибка римлян. Они слишком превозносят разум.

– Рим пишет историю в реальности и на пергаменте. Историю, похожую на миф. Вымысел для других, – напыщенно заявил Серторий.

– Но иногда приятно фантазировать. В этом случае наши поэты прикрываются чужими мифами. Римлянину не подобает сочинять сказки.

В тот день спор Береники и Сертория закончился вскоре. Никто не знал, во что он выльется позднее.

Триклиний в моем доме несколько выдвинут вперед, широкие двери выходят в сад, а с боков большие окна, такой же почти величины, как и двери – так что триклиний овевается ветерком с трех сторон. Из окон виден сад, а за ним – море. Сад у меня отличный, садовником я нахвалиться не могу – весь цоколь виллы, и даже статуи он обвил плющом. Поразительно этот парень умеет сочетать растения. Плющ с темными глянцевитыми листьями обвивает платаны, перекидываясь от дерева к дереву. Лужайка окружена буксами, подрезанными в виде букв, из которых складывается мое имя. К морю ведут два портика, а между ними бассейн, и вдоль воды устроены клумбы, засаженные благоухающими левкоями.

вернуться

73

12 января.

68
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru