Пользовательский поиск

Книга Последние свидетели. Соло для детского голоса. Содержание - «Ма-ма мы-ла ра-му...»

Кол-во голосов: 0

Она рассказала:

– Утром они окружили нас. На хороших, сытых конях. Гривы у этих коней блестели, подковы крепкие. Немцы сидели в седлах, а полицаи вытягивали цыган из шатров. Кольца с пальцев сдирали, рвали серьги с ушей. У всех женщин уши были в крови, а пальцы вывихнуты. Штыками кололи перины... Золото искали... А после начали стрелять...

Одна девочка попросила их: «Дяденьки, не стреляйте. Я вам цыганскую песенку спою». Они засмеялись... Она им спела, станцевала, тогда они ее расстреляли... Весь табор. Целый табор пропал... Шатры подожгли... Одни лошади остались. Без людей. Они их с собой забрали...

Костер горит. Цыгане молчат. Я сижу возле мамы.

Утром – сборы: узлы, подушки, горшки летят в кибитку.

– Куда мы едем?

– В город, – отвечает мама.

– Зачем в город? – Мне жалко бросать речку. Жалко солнца.

– Немцы приказали...

Жить в Минске нам разрешили на трех улицах. У нас было свое гетто. Раз в неделю объявлялись немцы и сверяли по списку: «Айн цыгайнер... Цвай цыгайнер...» Моя ты хорошая...

Как жили?

Ходили с мамой в деревни... Просили... Кто пшеницы вынесет, кто кукурузы. Каждый звал к себе: «Ой, цыганочка, заходи. Расскажи судьбу. У меня муж на фронте». Война разлучила людей, все в разлуке. В ожидании. Желали получить надежду.

Мама гадала... Я слушала... Король крестовый, король бубновый... Смерть – черная карта. Карта пик... Семерка... Любовь горячая – король белый. Военный человек – черный пиковый король. Скорая дорога – шестерка бубновая...

Со двора выйдет мама веселая, а в дороге плачет. Страшно сказать человеку правду: твой муж убит или то, что твоего сына уже нет в живых. Земля его приняла, он – там. А карты свидетельствуют...

В одной хате остались ночевать. Я не спала... Видела, как в полночь женщины распустили длинные косы и ворожили. Каждая открывала окно, бросала в темную ночь зерно и слушала ветер: тихий ветер – суженый живой, а завоет, постучит в окно, то не жди его, не вернется. Ветер выл и выл. Стучал по стеклу.

Никогда нас так люди не любили, как в войну. В тяжелую минуту. Мама заговоры знала. Могла человеку помочь и животному: коров спасала, коней. Со всеми говорила на их языке.

Ходили слухи: один табор расстреляли, другой... Третий в концлагерь увезли...

Кончилась война, мы радовались друг другу. Встретишь – обнимешь. Нас осталось мало. А люди опять гадали и ворожили. Лежит в хате под иконой «похоронка», а женщина все равно просит: «Ой, цыганочка, погадай. А вдруг мой – живой. Может, писарь ошибся?»

Мама гадала. Я слушала...

Первый раз сама погадала на базаре девочке. Ей большая любовь выпала. Счастливая карта. И она дала мне рубль. Я ей счастье подарила, пускай даже на одну минуту.

Моя ты хорошая, и ты будь счастлива! Иди с Богом. Расскажи о нашей цыганской судьбе. Люди мало знают...

Тэ авэс бахтало... С Богом!

«Большая семейная фотография...»

Толя Червяков – 5 лет.

Сейчас – фотограф

– Если что-то осталось в памяти, то как одна большая семейная фотография...

На переднем плане отец с винтовкой и в офицерской фуражке, он носил ее и зимой. Фуражка и винтовка вырисовываются отчетливее, чем отцовское лицо. Очень хотелось мне иметь и то, и другое – фуражку и винтовку. Мальчишка!

Рядом с отцом – мама. Саму маму тех лет не помню, больше запомнилось то, что она делала: постоянно стирала что-то белое, от нее пахло лекарствами. Мама была медсестрой в партизанском отряде.

Где-то тут мы с маленьким братом. Он все время болеет. Вот его помню красного, все тельце покрыто коростой. Вдвоем плачут с мамой ночью. Он от боли, мама от страха, что он умрет.

А дальше вижу, как к большой крестьянской хате, в которой мамин госпиталь, идут бабы с кружечками. В кружечках молоко. Молоко сливают в ведро, и мама купает в нем брата. Брат первую ночь не кричит, спит. А утром мама говорит отцу:

– Чем я отплачу людям?

Большая фотография... Одна большая фотография...

«Так я вам хоть бульбочки в карман насыплю...»

Катя Заяц – 12 лет.

Сейчас – рабочая совхоза «Кличевский»

– Бабушка гонит нас от окон...

А сама смотрит и рассказывает:

– Нашли в жите старого Тодора... С нашими ранеными солдатами... Принес им костюмы своих сынов, хотел переодеть, чтобы немцы не опознали. Солдат постреляли в жите, а Тодору приказали выкопать яму возле порога своей хаты. Копает...

Старый Тодор – это наш сосед. Из окна видно, как он копает яму. Вот выкопал... Немцы забирают у него лопату, что-то по-своему ему кричат. Старик не понимает или не слышит, потому что давно глухой, тогда они толкнули его в яму и показали, чтобы стал на коленки. Так и засыпали живого... На коленках...

Всем стало страшно. Кто – это? Разве это люди? Первые дни войны...

Долго обходили хату старого Тодора. Всем казалось, что он из-под земли кричит...

...Сожгли нашу деревню так, что одна земля осталась. Одни камни во дворах, и те черные. У нас на огороде травы даже не осталось. Сгорела. Жили по милости – идем с сестричкой в чужие деревни, просим людей:

– Подарите что-нибудь...

Мама больная. Мама ходить с нами не могла, она стыдилась.

Придем в хату:

– Откуда вы, деточки?

– Из Ядреной Слободы... Нас спалили...

Давали: ячменя мисочку, хлеба кусочек, яйцо одно... Так уже спасибочки людям, все давали.

Другой раз переступишь порог, бабы в голос плачут:

– Ой, детки, сколько ж вас! Утром прошли две пары.

Или:

– Только вышли от нас люди. Хлеба не осталось, так я вам хоть бульбочки в карманы насыплю.

Так из хаты не выпустят, чтобы с пустыми руками. Ну, хоть льна по жменьке дадут, и насобираем за день льняной снопик. Мама пряла сама, ткала. На болоте торфом красила, в черный цвет.

Вернулся с фронта отец. Начали ставить хату, на всю деревню осталось две коровы. Лес на коровах возили... На себе... Больше своего роста полено мне было не осилить, а если одинаковое со мной по росту – тянула...

Война не скоро кончилась... Считают: четыре года. Четыре года стреляли... А забывали – сколько?

«Ма-ма мы-ла ра-му...»

Федя Трутько – 13 лет.

Сейчас – начальник

отдела технического контроля

известкового завода

– Такая история...

За два дня до войны мы завезли маму в больницу, она тяжело заболела. Больница была в Бресте. Больше свою маму мы не видели.

Через два дня немцы вошли в город. Они выгнали из больницы больных, а тех, кто не мог ходить, куда-то увезли на автомашинах. Среди них, рассказывали люди, была и моя мать. Их где-то расстреляли. Но где? Как? Когда? Я не узнал, никаких следов не оставлено.

Нас с сестрой и отцом война застала дома в Березе. Брат Володя учился в Брестском дорожно-техническом училище. Другой брат, Александр, окончил в Пинске краснофлотское училище, ныне речное, и там же работал мотористом на пароходе.

Отец наш – Степан Алексеевич Трутько – зампредседателя Березовского райисполкома. Ему был приказ – эвакуироваться с документами в Смоленск. Забежал домой:

– Федя, забирай сестру, и уходите к деду в Огородники...

Утром пришли мы на хутор к деду, а ночью постучал в окно брат Володя, два дня и две ночи шел из Бреста. В октябре появился на хуторе и Александр. Он рассказал, что пароход, на котором они шли к Днепропетровску, разбомбили. Кто уцелел, тот попал в плен. Несколько человек бежало, среди них и наш Саша.

Все обрадовались, когда к деду зашли партизаны – уйдем с ними! Будем мстить.

– Сколько классов окончил? – спросил меня командир, когда нас привели к нему.

43
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru