Пользовательский поиск

Книга Последние свидетели. Соло для детского голоса. Содержание - «А смотрел ли на это Бог? И что он думал...»

Кол-во голосов: 0

«А смотрел ли на это Бог? И что он думал...»

Юра Карпович – 8 лет.

Сейчас – шофер

– Я видел то, что нельзя видеть... Человеку нельзя. А я был маленький...

Я видел, как солдат бежит и как будто спотыкается. Падает. Долго царапает землю, обнимает ее...

Я видел, как гнали через деревню наших военнопленных. Длинные колонны. В рваных и обожженных шинелях. Там, где они стояли ночью, была обгрызена кора с деревьев. Вместо еды им забрасывали дохлую лошадь... Они рвали ее...

Я видел, как ночью пошел под откос и сгорел немецкий эшелон, а утром положили на рельсы всех тех, кто работал на железной дороге, и пустили по ним паровоз...

Я видел, как запрягали в брички людей. У них были желтые звезды на спине... Их погоняли кнутами. Весело катались...

Я видел, как у матерей штыками выбивали из рук детей. И бросали в огонь. В колодец... А до нас с мамой очередь не дошла...

Я видел, как плакала соседская собака. Она сидела на золе соседской хаты. Одна... У нее были глаза старого человека...

А я был маленький...

Я вырос с этим... Я вырос мрачным и недоверчивым, у меня тяжелый характер. Когда кто-то плачет, мне не жалко, а, наоборот, легче, потому что сам я плакать не умею. Два раза женился, и два раза от меня уходила жена, никто долго не выдерживал. Меня трудно любить. Я знаю... Я сам знаю...

Прошло много лет... Теперь я хочу спросить: а смотрел ли на это Бог? И что он думал...

«А белый свет – ненаглядный...»

Людмила Никанорова – 12 лет.

Сейчас – инженер

Хочу вспомнить... Говорили ли мы до войны о войне?

По радио пели песни: «Если завтра война» и «Броня крепка, и танки наши быстры». Детям можно было спокойно засыпать...

Жила наша семья в Воронеже. Город моего детства... В школах много учителей из старой интеллигенции. Высокая музыкальная культура. Детский хор нашей школы, где я пела, имел большую популярность в городе. По-моему, все любили театр.

Наш дом был заселен семьями военных. Дом четырехэтажный с коридорной системой, во дворе летом цвела душистая акация. В скверике перед домом мы много играли, там было, где спрятаться. Мне очень повезло с родителями. Папа – кадровый военный. Военная форма все детство у меня перед глазами. У мамы – мягкий характер, золотые руки. Я – единственная дочь. Как и полагается в таком случае, я настойчивая, капризная и застенчивая одновременно. Занимаюсь музыкой и хореографией при Доме Красной армии. По воскресеньям, единственный день, когда он не занят, папа любил с нами гулять по городу. Нам с мамой нужно было идти слева, так как папа то и дело приветствовал встречных военных. Брал под козырек.

Еще он любил читать со мной стихи, особенно Пушкина:

Учись, мой сын: наука сокращает
Нам опыты быстротекущей жизни...

Тот июньский день... Я в красивом платьице пришла с подругой в сад Дома Красной армии на спектакль, начало которого назначено на двенадцать часов дня. Видим: все слушают репродуктор, укрепленный на столбе. Лица растеряны.

– Слышишь, война! – говорит подруга.

Мчусь домой. Рванула дверь. В квартире тихо, мамы дома нет, папа сосредоточенно бреется перед зеркалом, одна щека в мыльной пене.

– Папа, война!

Папа повернулся ко мне и продолжает бриться. Я увидела его глаза с не знакомым мне выражением. Помню, что репродуктор на стене был выключен. Это все, что он мог сделать, чтобы оттянуть для нас с мамой момент страшного известия.

Жизнь мгновенно изменилась... Я совсем не помню папу дома в эти дни. Стал другим быт. Проводились общие собрания жильцов: как тушить пожар, если загорится дом, как завешивать окна на ночь – город должен быть без огней. Исчезли с прилавков продукты, появились продуктовые карточки.

И вот настал тот последний вечер. Он был совсем не таким, как я теперь вижу в кино: слезы, объятия, прыжки в поезд на ходу. У нас этого не было. Все шло так, как будто папа собирается на маневры. Мама сложила его вещи, уже пришит воротничок, петлицы полевые, проверены пуговицы, носки, платки. Папа скатывает шинель, кажется, я ее придерживала.

В коридор вышли все втроем. Час был поздний, к этому времени в доме закрывались все двери, кроме парадной, и, чтобы выйти во двор, нам пришлось с первого этажа подняться на второй, пройти длинным коридором и вновь спуститься. На улице темно, и наш всегда внимательный папа сказал:

– Дальше меня провожать не надо.

Обнял нас:

– Все будет хорошо. Не волнуйтесь.

И ушел.

С фронта он прислал несколько писем: «Скоро победим, тогда заживем по-другому. Как ведет себя Людмилочка?» Не могу вспомнить, чем была занята я до первого сентября. Конечно, доставляла маме огорчения тем, что, не спросясь, уходила надолго к подругам. Стала обычной, если так можно сказать, воздушная тревога. Но быстро к ней все привыкли: спускались в бомбоубежище, сидели по домам. Меня не раз бомбежка заставала на улицах в центре. Вбегала в магазин или в подъезд – и все.

Ходило много слухов. Но они не остались в памяти... В моей детской голове... Мама дежурила в госпитале. Каждый день прибывали поезда с ранеными.

Что удивительно – на прилавках опять появились товары, люди их покупали. Несколько дней мы с мамой решали: не купить ли новое пианино? Решили пока не покупать, подождать папу. Все-таки очень большая покупка.

Уму непостижимо, но мы начали учебу, как обычно, первого сентября. А от папы весь август – ни слова. Верим и ждем, хотя знаем уже такие слова, как «окружение» и «партизаны». В конце месяца объявили: быть готовыми в любой момент к эвакуации. Точный день узнали, кажется, за сутки. Мамам досталось. Все равно мы были убеждены, что уезжаем на пару месяцев, пересидим где-нибудь в Саратове и вернемся. Узел – постель, узел – посуда и чемодан с одеждой. Мы готовы.

В пути запомнила такую картину: без свистка состав наш отходит, хватаем кастрюли с костров, нет времени их погасить – едем, и вдоль насыпи цепочки огоньков. Эшелон дошел до Алма-Аты, затем возвратился в Чимкент. И так несколько раз – туда-сюда. Наконец, на медлительных волах, впряженных в можары (возы), въехали мы в аул. Увидела впервые кибитку... Как в восточной сказке... Все цветное, необычное. Мне интересно...

Но когда я заметила у мамы первый седой волос, онемела – я начала стремительно взрослеть. Мамины руки! Не знаю, чего они не умели. Как у мамы хватило догадки взять в последний момент швейную машинку (без коробки, в подушке) и бросить в отъезжавшую к эшелону машину. Машинка – наша кормилица. По ночам мама ухитрялась шить. Спала ли моя мама?

А на горизонте снежные отроги Тянь-Шаня, а весной – степь, красная от тюльпанов, а осенью – гроздья винограда и дыни (но как это купить?!). И война! Мы искали нашего папочку! За три года написали три десятка запросов: штаб армии, полевая почта номер сто шестнадцать, наркомат обороны, ГУК – Главное управление кадров Красной армии в Бугуруслане... Отовсюду приходил ответ: «В списках убитых, раненых не значится...» Раз не значится – ждем и ждем, надеемся.

Радио стало сообщать радостные вести. Наши войска освобождают один город за другим. Вот и Орша освобождена. Это – родина мамы. Там бабушка, мамины сестры. Освобожден и Воронеж... Но Воронеж без папы нам чужой. Списались и едем к бабушке. Ехали всюду в тамбуре – надо было суметь войти в вагон. Пять суток в тамбуре...

Мое любимое место в бабушкином доме – за теплой русской печкой. В школе сидим в пальто, у многих девочек пальто сшиты из шинели, у мальчиков – просто шинели. Утром ранним слышу из репродуктора: победа! Мне пятнадцать лет... Я надеваю предвоенный подарок папы – шерстяную (гарусную) кофточку и новенькие туфли на каблуках и иду в школу. Мы сберегли эти вещи, они были приобретены на вырост, вот я и доросла.

37
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru