Пользовательский поиск

Книга Последние свидетели. Соло для детского голоса. Содержание - «Она открыла окно... И отдала листочки ветру...»

Кол-во голосов: 0

«Играть на улице не с кем...»

Валя Никитенко – 4 года.

Сейчас – инженер

– В детской памяти запечатлевается все, как в альбоме. Отдельными снимками...

Мама просит:

– Бежим-бежим... Топаем-топаем... – У нее руки заняты. А я капризничаю:

– У меня ножки болят.

Трехлетний братик толкает меня:

– Безым (букву «ж» он не выговаривал), а то немцы догонят. – И «безым» рядом молча.

От бомб я прячу голову и куклу, а кукла уже без руки и без ног. Плачу, чтобы мама ее перевязала...

Кто-то принес маме листовку... Я уже знаю, что это такое... Это такое большое письмо из Москвы, хорошее письмо. Они с бабушкой говорят, и я понимаю, что дядя наш в партизанах. По соседству у нас жила семья полицая. И, знаете, как дети: выйдут, и каждый хвастается своим папой. Их мальчик говорит:

– У моего папы автомат...

Я тоже хочу похвастаться:

– А нам дядя принес листовку...

Это услышала мать полицая, она пришла к маме предупредить: смертельная беда нашей семье, если ее сын услышит мои слова или кто-нибудь из детей передаст.

Мама позвала меня с улицы и просит:

– Доченька, не будешь больше рассказывать?

– Буду!

– Нельзя рассказывать.

– Ему можно, а мне нет?

Тогда она достала прутик из веника, а стегать меня ей жалко. Поставила в угол:

– Не будешь? А то маму убьют.

– Прилетит на самолете наш дядя из леса и спасет тебя.

Так и уснула в углу...

Горит наш дом, меня выносят на руках сонную. Пальто и ботиночки сгорели. Я хожу в мамином пиджаке, он до самой земли.

Живем в земляночке. Вылезаю из землянки и слышу запах пшенной каши, заправленной салом. До сих пор для меня вкуснее еды нет, чем пшенная каша, заправленная салом. Кто-то кричит: «Наши пришли». На огороде у тети Василисы – так говорит мама, а дети тетю Василису зовут «бабой Васей», – стоит походная солдатская кухня. В котелках нам раздают кашу, помню точно, что в котелках. Как мы ели, не знаю, ложек не было...

Мне дают кружку молока, а я уже забыла о нем за войну. Молоко налили в чашку, она у меня упала и разбилась. И я плачу, все думают, что я плачу из-за разбитой чашки, а я плакала, что разлила молоко. Оно такое вкусное, и я боюсь, что мне его больше не дадут.

После войны начались болезни. Болели все, все дети. Болели больше, чем в войну. Непонятно, правда?

Эпидемия дифтерита... Дети умирают. Я убежала из-под замка хоронить соседских мальчиков-близнецов, с которыми дружила. Стою у гробиков в мамином пиджаке и с босыми ногами. Мама вытаскивает меня оттуда за руку. Ждет с бабушкой, что и я заразилась дифтеритом. Нет, я только кашляю.

В деревне совсем не осталось детей. Играть на улице не с кем...

«Она открыла окно... И отдала листочки ветру...»

Зоя Мажарова – 12 лет.

Сейчас – почтовый работник

– Всю войну я видела ангела... Он появился не сразу...

Первый раз он появился... Пришел ко мне во сне, когда нас везли в Германию. В вагоне... А там ни звездочки не было видно, ни кусочка неба. А он пришел. Мой ангел...

А вы меня не боитесь? Моих слов... Я то голоса слышу... То ангела вижу... Начну рассказывать, не каждый хочет долго слушать. Боятся меня. На праздники в гости редко зовут. За праздничный стол. Даже свои соседи. Я рассказываю и рассказываю... Может, что старая стала? Начну и не могу остановиться...

В войну... Я начну с самого начала... Первый год я жила с мамой и папой. Жала и пахала. Косила и молотила. Всё сдавали немцам: зерно, картошку, горох. Они приезжали осенью на лошадях. Ходили по дворам и собирали – как это? Забыла уже это слово – оброк. Наши полицаи тоже с ними ходили, они все были нам знакомые. Из соседней деревни. Так мы жили. Можно сказать, привыкли. Гитлер, говорили нам, уже под Москвой. Под Сталинградом.

Ночью приходили партизаны... А они рассказывали все по-другому: Сталин ни за что не отдаст Москву. И Сталинград не отдаст...

А мы жили... Жали и пахали... Вечером в выходной день и на праздники были у нас танцы. Танцевали на улице. Была гармонь.

Я помню, что случилось это в Вербное воскресенье... Наломали мы вербы, в церковь сходили. Собрались на улице. Ждем гармониста. Тут понаехали немцы. На больших крытых машинах, с овчарками. Собаки все черные, злые. Окружили нас и командуют: залезайте в машины. Толкают прикладами. Кто-то плачет, кто-то кричит... Пока наши родители прибежали, мы уже – в машинах. Под брезентом. От нас недалеко была железнодорожная станция, привезли нас туда. Там уже стояли пустые вагоны наготове. Ждали нас. Полицай меня тянет в вагон, а я вырываюсь. Он накрутил себе на руку мою косу:

– Не кричи, дура. Фюрер освобождает вас от Сталина.

– А что нам на той чужбине? – До этого нас уже агитировали, чтобы мы ехали в Германию. Обещали красивую жизнь.

– Поможете немецкому народу победить большевизм.

– Я к маме хочу.

– Будешь жить в доме под черепичной крышей и есть шоколадные конфеты.

– Я к маме...

О-о-о-о! Если бы человек знал свою судьбу, то он бы до утра не дожил.

Погрузили и повезли. Ехали мы долго, но сколько, не знаю. В моем вагоне все были с нашей Витебской области. С разных деревень. Все молодые и такие, как я, малолетки. Меня спрашивали:

– А ты как попалась?

– С танцев.

От голода и страха я теряла сознание. Лежу. Закрою глаза. И вот первый раз тогда... Там... Увидела ангела... Ангел маленький, и крылышки у него маленькие. Как у птицы. А я вижу, что он хочет меня спасти. «Как он спасет меня, – думаю я, – если он такой маленький?» Это я первый раз его увидела...

Жажда... Нас всех мучила жажда, все время хотелось пить. Все внутри пересыхало, да так, что язык вываливался наверх, я не могла его назад затолкать. Днем ехали с вываленными языками. С открытым ртом. А ночью было немного легче.

Я буду век помнить... Я за жизнь не забуду...

В углу у нас стояли ведра, куда мы ходили по малой нужде, пока ехали. И одна девочка... Она доползла до этих ведер, обхватила одно ведро руками, припала к нему и начала пить. Пила большими глотками... А потом ее начало выворачивать... Она вырвет и опять ползет к ведру... Ее снова выворачивает...

О-о-о-о! Если бы человек знал свою судьбу наперед...

Я запомнила город Магдебург... Там нас постригли наголо и обмазали тело белым раствором. Для профилактики. Тело огнем от этого раствора, от этой жидкости горело. Кожа слазила. Не дай Бог! Я не хотела жить... Мне уже никого не было жалко: ни себя, ни маму с папой. А поднимешь глаза – кругом они стоят. С овчарками. У овчарок глаза страшные. Собака никогда человеку прямо в глаза не смотрит, отводит глаза, а эти смотрели. Смотрели нам прямо в глаза... Я не хотела жить... Со мной ехала знакомая девочка, я не знаю – как, но взяли ее вместе с мамой. Может, мама за ней в машину вскочила... Я не знаю...

Я буду век помнить... Я за жизнь не забуду...

Девочка эта стоит и плачет, потому что она, когда нас гнали на профилактику, потеряла маму. Мама у нее была молодая... Красивая мама... А мы ехали всегда в темноте: никто нам двери не открывал, вагоны товарные, без окон. Всю дорогу она не видела свою маму. Целый месяц. Стоит она, плачет, а какая-то старая женщина, тоже постриженная наголо, тянет к ней руки, хочет ее погладить. А она убегает от этой женщины, пока та не позвала: «Доченька...» И только по голосу она догадалась, что это ее мама.

О-о-о-о! Если бы... Если бы знать...

Все время ходили голодные. Я не запоминала, где была? Куда везли? Названия, имена... От голода жили, как во сне...

Помню, что тягала какие-то ящики на патронно-пороховой фабрике. Там все пахло спичками. Запах дыма... Дыма нет, а дымом пахнет...

Помню, что доила коров у какого-то бауэра. Колола дрова... По двенадцать часов в сутки...

22
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru