Пользовательский поиск

Книга Записки полуэмигранта. В ад по рабочей визе. Содержание - 10. Сидорки (окончание)

Кол-во голосов: 0

10. Сидорки (окончание)

И основное правило, которому подчиняется развитие человеческой этики, состоит, к сожалению, в том, что пока сонный человеческий разум пререкается с похмельным рассудком, побеждают чудовища. Побеждают нас блядские чудовища. Я все их жуткие пакостные рожи знаю в лицо, потому что Гойя их специально для меня нарисовал на серии офортов, а офорты привезли в Москву на выставку, тоже специально для меня, чтобы я на них посмотрел и всех запомнил. Я их запомнил, и теперь везде их узнаю. Тебя узнаю, себя узнаю… Чудовища!.. Боже милосердный, объясни мне, ну почему мы, люди, — такие чудовища?

Нет чтобы во всём мире победило что-нибудь одно, хорошее, и желательно бескровно. Так ведь ни хрена! В Америке и в большей части Европы победило общество неуёмного потребления с его материальной избыточностью и избыточной материальностью, которая в конечном счёте обернулась убогостью и выхолощенностью человеческих отношений. В исламских странах — общество религиозного традиционализма, парадоксально сочетающего разумные запреты с запретами на разум. Когда две эти идеологии сталкиваются между собой в мировом масштабе, возникает эффект почище землетрясения. Ну а как же может быть иначе? Как могут эти две идеологии мирно сосуществовать, если в европейских странах бабы на пляже бесстыже кажут сиськи, а некоторые особенно наглые представительницы оборзевшего пола норовят высунуть на всобщее обозрение также и пизду, в то время как мусульмане своим бабам велят держать под паранджой не только пизду, но и морду лица.

Нет! Не побеждает хорошее, ни кровно, ни бескровно. Побеждает нас либо пизда, либо паранджа, либо пистолет с глушителем. Всюду побеждает какая-нибудь дрянь, и причём, что хуже всего — всюду разная. В Африке — это уже теперь всем ясно — победил СПИД. Интересно, а что победило в России? А чорт его знает! Наверное, ничего так и не победило. Россия — как всегда на распутье, и вся борьба ещё впереди. Да и кто сказал, что всё, что набрасывается на людей и грызёт с остервенением, должно непременно побеждать? Погрызло до основанья, а затем расправило крылышки и улетело нахуй, как саранча и прочая пиранья. Впрочем, на хера они мне все сдались — ведь я уже почти приехал на место. Густой тропический лес остался позади. Появилось открытое пространство — бескрайняя прерия, которая вот-вот оборвётся краем воды, берегом залива.

Небо вблизи океанского побережья всегда меняет свой цвет. Оно приобретает новые неуловимые, невесомые оттенки, некое тайное сияние, которое узнаётся больше не по виду, а по эмоциональному впечатлению. Глянешь в такое небо — и душа парит и струится вместе с небесными потоками и отражает океанский блеск заодно с этим замечательным небом. Смотришь вверх, в эту блистающую серовато-зеленоватую тревожную, влажную синь, и как будто перестаёшь существовать на какой-то миг. Смотришь — и чувствуешь, что нет больше тебя, а то что было тобой, стало каплей единой. И хочется испариться этой капле, хочется смешаться с упругими воздушными потоками, раствориться в них без остатка, но — надо отвести глаза и смотреть на дорогу, надо держать машину в единственной узкой полосе, соблюдать спид лимит. Вот он рядом знак: "Дорога контролируется радаром". Только превысь тут скорость — и схлопочешь жирный тикет.

Шоссе теперь проходит почти сплошь по небольшим дамбам, мостикам и мосточкам. Посверкивает небо, отражаясь в воде по обе стороны дороги, незримо шуршат густыми болотными зарослями бескрайние прибрежные плавни. Притулились вдоль дороги ободранные помятые древние грузовички, принадлежащие местным рыбакам. Стоят там и сям крохотные деревянные гостинички с бесхитростными названиями на тему пиратов, малюсенькие кафешки с морскими деликатесами. Торгуют свежеприготовленной океанской снедью также и на вынос. Вот мимо окна по правую руку проплывает дворик какого-то рыбацкого бизнеса. Развешаны крупноячеистые сети, катерки и лодки утло выстроились в неровный ряд, стоя на платформах и даже просто на земле. Обшарпанное двухэтажное здание, рядом с ним доисторический грузовик типа нашего ЗИС-5. Древность, раритет! Всё это вместе создаёт непередаваемый эффект морского, рыбацкого романтизма. Одноэтажный строй зданий вдоль дороги густеет и крепчает, оформляется в улицу. Горизонт с его бескрайними солнечно-блёсткими озерцами-болотцами, слитыми почти воедино, закрывается. Спид лимит снижается до тридцати майлов в час. Сидорки. Вот я и приехал в Сидорки. Вперёд, на мою любимую пристань, где стоят мои любимые катера. Пока у меня нет своего катера, но когда-нибудь обязательно будет. Жить во Флориде без катера — это всё равно что жить на Чукотке без лыж.

Я осторожно еду по главной улице крохотного городишки. Этой улицей становится двадцать четвёртое шоссе, которое привело меня сюда. Очень скоро я доезжаю до места, где улица кончается. Всё, двадцать четвёртого шоссе больше нет, оно упёрлось Т-образным перекрёстком в узенькую береговую улочку, которую местные жители так и не придумали как назвать. Получилась улица под названием First, то есть первая, считая от океана. По ней я проезжаю всего пару сотен ярдов, делаю плавный поворот — и Мексиканский залив встречает меня солнечными бликами, с дымкой на горизонте, и байкерские мотоциклы на набережной приветствуют меня грохотом, и катера встречают меня сиплым гулом и приветственно покачивают бортами, и почётный караул береговых чаек выстраивается в мою честь в фантастическом спиральном полёте. И сердце моё теплеет и наполняется бесконечной благодарностью к этому благословенному месту, в котором меня все знают и все любят — катера, волны, чайки, летучие облака и солнечные блики. Я останавливаю машину на набережной, у самого края воды, выхожу и смотрю вокруг, и думаю, что наверное я вовсе и не заслуживаю столько любви. Солнечные лучи режут мои глаза, но я не надеваю тёмных очков. Зачем прятать глаза от тех, кто тебя любит? Тёплые солёные капли текут от век по щекам и капают вниз, добавляя в воду Мексиканского залива ионы натрия и хлора. Я стою на границе суши и воды и смотрю на океан. Я счастлив.

Быть счастливым хорошо первые пять минут. Потом непременно подступает баранья скука, и хочется что-нибудь сделать. Поэтому я возвращаюсь к своему траку, открываю гейт, то есть, створки задней двери, и вынимаю из огромной чёрной суменции свой знаменитый самокат в сложенном виде. Собрать его — дело одной минуты. Надо вынуть штырь-фиксатор, разогнуть основание рулевой колонки, поставив его вертикально, раздвинуть телескопическую рулевую колонку и закрепить фиксатор в новом положении. Вот и всё, можно кататься. Нет, ещё нельзя. Надо вынуть из другой чёрной сумки CD плэйер, запихнуть в него диск Spyro Gyra, надеть наушники, закрепить плэйер на поясе, отрегулировать громкость. Ну вот, пошли вступительные аккорды моего любимого хита 20/20, я нажимаю на дистанцию, и трак коротко рявкает сигналом, подтверждая, что все замки закрыты. Я делаю широкий, плавный полукруг, объезжая припаркованный рядом прицеп с установленным на нём катером, выкатываю на дорогу и легко несусь по ноздреватому асфальту, полному солнца, наперегонки с чайками.

Катаясь по дороге вдоль океана, думается легко и весело. В голову приходит множество разных мыслей, которые никогда не осмеливаются прийти в неё ни в рабочее время, ни в ночные часы. И первая мысль, удивительная мысль, которая накатывается как лёгкая волна на берег залива, это мысль о парадоксальной бессмысленности моей грандиозной затеи — быть русским писателем в эмиграции. Мысль эта по сути своей удивительно проста: ну вот, допустим, ты, непонятно с какого рожна, вообразил себя самым умным и самым понимающим. К тому же, ты не прочь повоображать себя еще и пророком, в гневе покинувшим своё неблагодарное отечество, а заодно уж и совестью земли русской, на которой только всё и держится. Ну что ж, допустим, приятель, что это так. Только допустим, не более. Вот ты взялся за виртуальное перо и стал обличать, убеждать, клеймить, воззывать — короче, глаголом жечь сердца людей. И речь твоя полна сердечного огня, и жжёт она нестерпимым пламенем праведного гнева. Ну и что с того — что с того, дятел пестрожопый? Ведь человек низкий или глупый или продажный, нечестный, корыстный и лживый это твоё пламенное слово не воспримет. Ему любые слова до пизды-дверцы. Горбатого только могила исправит. Значит всё сводится к тому, что ты просто делаешь своим словом безумно больно тем, у кого уже и так есть и совесть, и ум. А на хрена же тогда ты им нужен, если они и так всё понимают? Им от твоей писанины только ещё тошнее жить. Потому что они всё понимают, а сделать ничего не могут. А тут еще и ты доебался со своими нравоучениями, писатель хренов, иммигрант бля… делать тебе нехер как измываться над хорошими людьми… Хуёвым-то людям твоя писанина всё одно — побоку…

18
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru