Пользовательский поиск

Книга В пылающем небе. Содержание - Это было в 11 часов 13 минут

Кол-во голосов: 0

Перед вылетом все мне желали успешного выполнения задачи. В последнюю минуту узнаю, что с нашей группой в качестве контролирующего полетит заместитель командира дивизии полковник П. Д. Бондаренко. Что скрывать, я очень волновался. Волновались вместе со мной и воздушный стрелок Васютинский, и трудяга-механик Фабричный.

– Как мотор, Павло? – спросил я.

– Грае, як спирт, товарыш командыр! – четко ответил механик, и на душе у меня стало спокойно. До сих пор не знаю, почему он употреблял такое выражение, но я уже привык, если Фабричный сказал: «Мотор грае, як спирт», – значит все в порядке.

Мы с Васютинским уже взобрались на плоскость и надевали парашюты, когда я заметил, что на старте у посадочного «Т» стоит солдат и держит полковое знамя. Его алое полотнище слегка треплет слабый ветерок. На фоне утренней небесной голубизны оно кажется таким красным, что вот-вот вспыхнет пламенем. Спазмы сдавили горло, и слезы затуманили глаза. Ведь это в честь моего сотого вылета на старт вынесено полковое знамя!

Шесть летчиков дружно запустили моторы. Выруливаем на старт. На правом фланге линии взлета стоит полковое знамя – наша святыня! Я подруливаю прямо к нему. Рядом слева становится Акимов, за ним Брага, Бобров, Рыжов, замыкает левый фланг мой первый заместитель Корсунский.

Старт! Я еще раз взглянул на стоявшее рядом с самолетом знамя полка. Оно по-прежнему полыхало ярко-красным огнем – огонь матери-Родины, благословляющей нас на ратный подвиг. Даю газ – и самолет послушно рванулся вперед. Кажется, и он, как живое существо, делает это осмысленно, понимая всю ответственность за успешный исход вылета.

Высота 1200 метров. Справа и слева – по два истребителя сопровождения во главе с Василием Князевым. На небе ни облачка. Когда Белосток стал на траверзе, слева горизонт расплылся в дыму. Там, впереди, – линия фронта. На шоссейной дороге Белосток – Варшава сквозь дымку видны отдельные машины. На шоссе между Замбрувом и пересекающей его железной дорогой до сорока крытых автомашин, идущих с Замбрува в направлении на Менжинин.

– Князев, прикрывай, будем бить по машинам!

– Работайте, прикроем! – слышу ответ.

И самолеты один за другим идут в пикирование. Из Замбрува и леса, что восточнее дороги, заговорили зенитки.

– Володя, бей по зениткам в лесу!

Корсунский сейчас же круто поворачивает влево, и реактивные снаряды один за другим ложатся в лесу. Зенитки замолчали, от взрыва сброшенных бомб дорога окуталась дымом. В ход пошли «эрэсы», пушки и пулеметы.

Над лесом снова перехожу в пикирование. Но только сбросил последние бомбы, как страшная сила, словно щепку, швырнула мой самолет вверх и через правое крыло опрокинула на спину. Плохо соображая, что произошло, в мгновение ока вывожу самолет в нормальное положение. И только теперь вижу: под нами произошел огромной силы взрыв. Знакомый голос начальника штаба дивизии полковника Урюпина предупреждает:

– Я – «Стрела-четыре». Будьте осторожны. Не снижайтесь. Белоконь, ты взорвал большой склад с боеприпасами!

Какой это был взрыв, мы почувствовали на себе: он едва не стоил нам с Васютинским жизни.

Домой мы возвращались довольные. На старте по-прежнему полыхало красное знамя полка. Сердце переполняла радость: вылет оказался очень эффективным. Результаты мы видели сами. Петр Демьянович Бондаренко еще в воздухе по радио передал хорошую оценку нашей работе. Я не сразу пошел на посадку. Третий разворот сделал дальше расчетного, а, выйдя на прямую после четвертого разворота, так снизился, что Васютинский не выдержал:

– Товарищ капитан, смотрите не столкнитесь с шариком!

А я держу знамя по левому борту капота мотора. У самого знамени делаю боевой разворот и вхожу в круг для захода на посадку. Но настоящее волнение меня охватило на земле, когда на рулении после посадки я увидел возле капонира моего самолета очень много людей. Среди них девушки – наши боевые помощники – с букетами полевых цветов.

Я подрулил к капониру, выключил мотор, отстегнул привязные ремни, освободился от парашютных лямок – делал все автоматически, а потом продолжал сидеть в кабине, пока меня не окликнула одна из девушек.

– Товарищ капитан, вылезайте, самолет уже на земле! Вылезайте же!

Она еще что-то сказала, но ее слова потонули в дружном смехе окруживших самолет товарищей. Мы с Васютинским, наконец, вылезли на плоскость. И вдруг замерли от удивления, увидев сверху, как техник звена Геннадий Кот, вежливо расталкивая товарищей, пробирается к самолету, а в руках у него бутылка шампанского и алюминиевая кружка. Все ахнули.

– Где взял? Откуда?

Но он, как ни в чем не бывало, открывает бутылку. Пробка, выстрелив, с силой вылетает вверх, сопровождаемая множеством взглядов, а Кот уже наполняет кружку невесть откуда взятым шампанским.

Так, стоя на плоскости, я бережно принял драгоценный «бокал», выпил один глоток и передал его Николаю Васютинскому. Мы не сговаривались, но Николай выпил тоже всего один глоток, словно догадавшись о моем намерении, возвратил «бокал» опять мне.

– Наливай полную! – прошу техника звена.

– Держите! – он лукаво посмотрел на меня, будто хотел сказать: «Не многовато ли тебе, хоть ты именинник?»

А когда кружка наполнилась до края, я взял ее и тут же отдал стоявшему рядом у самой плоскости Павлу Фабричному. Он торжественно отпил глоток, передал следующему. И пошла видавшая виды кружка из рук в руки, пока не попала к Кнышу.

– Тише, товарищи! – озорно крикнул Кныш, и сразу все затихли. – Беда случилась! Пока чарка дошла до меня, она оказалась пустой! – Под общий смех он передал кружку технику. – Есть предложение продолжить! Ты, Кот, ей-богу, придумал лучше Иисуса Христа, – продолжал Семен. – Тот одной буханкой хлеба, говорят, ухитрился накормить не одну сотню людей, а ты бутылкой шампанского весь полк споишь!

И снова взрыв смеха.

Мы с Васютинским, наконец, соскочили с плоскости. И тут же к нам потянулись загрубелые, выпачканные в авиационном масле девичьи руки с букетами полевых цветов. Эти руки для нас в те незабываемые минуты были самыми нежными, самыми дорогими…

Мне вручили поздравительные телеграммы из штаба дивизии и из штаба армии. А вечером в летной столовой был праздничный ужин. Так отметили в полку мой сотый боевой вылет.

Противник цеплялся за каждую пядь польской земли, бросая в бой все новые и новые резервы. Нам приходилось летать с предельной нагрузкой.

В душе я был доволен, что такую физическую и психологическую нагрузку переносит и Трошенков. Три месяца прошло с тех пор, как в Крыму я поговорил с ним начистоту. Федя нашел в себе силы преодолеть барьер страха – в бою он действует смело и решительно. Четвертого августа я получил задание шестеркой нанести удар по автомашинам и пехоте в районе польского населенного пункта Опенхово. В этот день это был уже третий вылет, ребята изрядно устали.

– Федя, сейчас ты не полетишь, а в следующий вылет включу и тебя в боевой расчет, – предлагаю Трошенкову.

– Я совсем не устал, товарищ капитан, включайте и меня в группу. Пожалуйста. С фашистами покончим и отдохнем. Уже меньше осталось.

И вот мы над целью. С пикирования уже дважды атаковали вражеские траншеи. Завожу группу третий раз. Я успел увидеть, как во время пикирования под самолетом Трошенкова почти одновременно разорвались два снаряда, тотчас отвалилась правая плоскость и машина стала разрушаться. От самолета отделились две черные точки и через какие-то секунды над одной раскрылся парашют. Я видел, как один приземлился прямо на немецкие траншеи. Второй с нераскрытым парашютом так и летел камнем до самой земли.

Много раз Федор Трошенков летал в бой со своим воздушным стрелком Владимиром Ларкиным. Они давно стали друзьями. А сейчас их судьбы определило мгновение: один живым попал прямо в лапы фашистским зверям, у другого на наших глазах жизнь оборвалась. Но оба наши боевые товарищи до конца выполнили свой долг перед Родиной.

62
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru