Пользовательский поиск

Книга Соколы Троцкого. Содержание - КНИГА ТРЕТЬЯ

Кол-во голосов: 0

– Похоже, мой коллега был прав – у них очень мало шансов. Но мы должны попробовать. Коровье молоко – вот что убивает их. Им нужно материнское молоко.

И снова я верхом объезжал близлежащие деревни в поисках кормилицы. Моя военная форма вызывала настороженность людей, особенно когда я начинал расспрашивать, есть ли в деревне молодая мать. Выслушав мою историю, они становились добрее, и в конце концов кто-то направил меня в одну из крестьянских изб. Молодая мать, которая встретила меня с опаской, не поддавалась ни на какие уговоры, никакие обещания всего моего пайка и денег не могли заставить ее поехать со мной в город. В этот период было не так легко найти крестьянина, который бы добровольно согласился переехать в город, к тому же всех отпугивала военная форма. Женщина вежливо, но твердо, отказалась. Неужели мои дети умрут только потому, что я не смог найти им кормилицу?

В отчаянии я возвращался домой и вдруг как-то импульсивно решил заглянуть еще в один дом, и тут я нашел молодую мать, которая охотно согласилась кормить моих сыновей. Она тут же поехала со мной, захватив своего ребенка.

Это была крепкая здоровая крестьянка, и одно ее присутствие давало мне надежду. И все же каждый день, когда я возвращался домой, мое сердце сжималось от тревоги, и каждый раз я испытывал какое-то чувство удивления, что они живы – больны, едва дышат, но живы. На десятый день свое удивление выразил и доктор.

– Если бы мы еще верили в чудеса, – сказал он, – то я решил бы, что это чудо. Все равно, для этих малышей малейший шок может оказаться смертельным. Больше я для них ничего не смогу сделать. Если вы заберете их в Москву и обеспечите особый уход, то они могут выжить, но риск, связанный с таким путешествием, очень велик.

Всю ночь я мучался сомнениями, но к утру все же решил ехать. Наутро меня с кормилицей и теперь уже троих малышей отвезли на станцию. В местном поезде, конечно, не было отдельных купе, и сам он был до отказа заполнен крестьянами с их мешками и узлами. Все курили невыносимо ядовитую махорку, а те, кто ехал на верхних полках, спускали свои ноги почти на головы сидящим. Воздух в вагоне был невероятно спертым, и вагон был так набит, что невозможно было повернуться. Даже в проходах на полу сидели люди.

Это путешествие продолжалось тридцать шесть часов. Малыши непрерывно пищали, но, по крайней мере, они были живы, и у меня стала появляться уверенность в их будущем. Жертва Ольги не была напрасной.

В Москве шел дождь. Оставив кормилицу с детьми в переполненном зале ожидания, я помчался в департамент здравоохранения. Там мне сказали, что родильные дома переполнены и ничего нельзя сделать. Я бросился в Наркоминдел, где Леон Карахан встретил меня с распростертыми объятиями.

– Мы собираемся направить вас консулом к Хану Маку. Это, как вы знаете, феодальный царек, который восстал против шаха, так себе, маленький бородатый деспот. Вы с ним справитесь?

Но по выражению моего лица Карахан, видимо, понял, что я пришел не за лучшей должностью.

Узнав о моей проблеме, он тотчас же связался по телефону с заместителем наркома здравоохранения. Ему пообещали найти место и сказали, чтобы я привозил в клинику детей. Мы с кормилицей и детьми сели в старые дрожки – больше никакого транспорта не было – и под дождем, завернув детей в мою шинель, поехали в клинику доктора Сперанского.

Медсестра положила два моих подозрительно затихших свертка на стол. У маленького Бориса на губах уже была пена, очевидно, он был совсем плох, и женщина-доктор стала делать ему искусственное дыхание. Он был буквально на грани жизни и смерти. Но уже спустя несколько часов оба мои мальчика лежали в инкубаторе, и у них появился шанс выжить. Они были еще очень слабы, но обнаруживали очевидную жизненную силу. Сейчас им уже по двадцать два года и эта сила нужна им как никогда!

На выпускном вечере в академии были речи, был концерт солистов балета, ЦК партии выделил нам двадцать путевок в новый дом отдыха Марино, и одна из путевок досталась мне. Это было очень кстати, нужно было сменить обстановку, жить одному в нашей комнате в гостинице «Левада» стало выше моих сил.

Марино оказалось старинным дворянским поместьем, из тех, что так хорошо описаны Тургеневым. Когда-то покоритель Кавказа, князь Барятинский, содержал здесь черкесского имама Шамиля, героя борьбы за независимость Кавказа. Дворец стоял в большом парке, некоторые уголки этого парка были спланированы по образцу Версаля.

ЦК дал указание директору дома отдыха Стрижаку, чтобы он обеспечил всем гостям комфорт и усиленное питание. Стрижак выполнил это указание, но ценой серьезной вмятины в бюджете. В результате он попал под следствие и в конце концов покончил жизнь самоубийством.

Я был ошеломлен этим комфортом и роскошью. Комнаты были обставлены уникальной мебелью из карельской березы и красного дерева. Когда я впервые вошел в большую столовую, увидел огромные хрустальные люстры и столы, уставленные фруктами, услышал оживленный разговор и счастливый смех, я мог думать только о тех трудностях, в которых мы жили все эти годы. Если бы Ольга имела хоть немного таких фруктов, она, может быть, была жива. И не только она одна. Тысячи женщин погибли, как она, от истощения. Моя личная трагедия была только малой частицей большой трагедии всей страны.

Когда я вспомнил те скудные нормы, по которым мы, слушатели академии, питались и которые были предметом зависти многих, ту скудную пищу, которой приходилось довольствоваться нам с Ольгой, кусок остановился у меня в горле, и я оттолкнул тарелку. Во мне закипала какая-то непонятная злоба на всю эту роскошную столовую, и я попросил, чтобы мне позволили есть в своей комнате. Я чувствовал себя спокойнее лишь в одиночестве, наедине с книгами и шумом деревьев за окном.

КНИГА ТРЕТЬЯ

Из двенадцати апостолов Христа только один Иуда оказался предателем. Но если бы он добился власти, то он представил бы предателями остальных одиннадцать, а вместе с ними и всех других, менее важных апостолов, которых Лука насчитывает около семидесяти.

Лев Троцкий. Сталин

19. ДИПЛОМАТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ

В октябре 1923 года вся Москва была охвачена лихорадочным возбуждением. Я начал сожалеть, что столько времени потратил на изучение персидского языка, а не немецкого, потому что все мы готовились к грядущей революции в Германии. Все детали этой революции, как мы знали, были тщательно разработаны Коминтерном под руководством Зиновьева.

Мне вспоминается, как в нашей академии с серией лекций по этому вопросу выступил Карл Радек, один из идеологов этого вооруженного восстания. В переполненном зале он с воодушевлением говорил о возможной победе немецкого пролетариата, и мы чувствовали, что все сейчас надо рассматривать под углом зрения этого надвигающегося события. Он рассказывал нам об экономике, истории, психологии, о различных идеологических течениях в Германии, одно из которых, представленное рабочими, готовилось продиктовать свою волю остальным ради спасения страны и прогресса человечества. Радек был, как всегда, в ударе. Он говорил с сильным польским акцентом, но главное, что привлекало в нем, были ум и страсть. Он не произнес ни одной скучной фразы. Ни на минуту не отпуская внимания своих слушателей, Радек не отрывался от реальности, которую держал в клещах своей логики.

Среди слушателей Радека, в проеме двери, словно окаймленная рамой, стояла молодая женщина необычайной красоты. С рыжими вьющимися волосами, она была похожа на Минерву, но только без шлема. Женщина была необычайно внимательна. Казалось, что она впитывала каждое слово оратора. Это была его будущая жена Лариса Рейснер, которая уже в девятнадцать лет воевала в одном из красных батальонов на Волге, а сейчас писала чрезвычайно интересные книги. Спустя несколько пней она будет шаг за шагом следить за неудавшейся революцией в Гамбурге и через некоторое время напишет об этом книгу.

43
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru