Пользовательский поиск

Книга Меттерних. Кучер Европы – лекарь Революции. Содержание - КАНЦЛЕР ДОМА, ДВОРА И ГОСУДАРСТВА

Кол-во голосов: 0

Внешне казалось, что Меттерних и статус-кво одержали победу. Карлсбадские решения в ответ на мангеймское убийство, которое в каком-то смысле пришлось кстати, были приняты собравшейся с 6 по 31 августа 1819 года конференцией министров десяти правительств и представляли собой пакет законов типа намордника, которые по воле принявших их – а их идеологом, инициатором, координатором был Меттерних – раз и навсегда должны были положить конец всем “демагогическим проискам” и покончить с духом ниспровержения. Германский сейм принял 20 сентября 1819 года университетский закон, закон о прессе, закон о следствии (“Решение относительно учреждения центрального ведомства для расследования вскрытых во многих союзных государствах революционных происков”), которые в отдельных странах были обнародованы и вступили в силу. Германские правительства создавали для союзных рамочных законов, как их можно назвать, инструкции об исполнении, чтобы таким образом формально сохранить свой суверенитет. Их единодушие было следствием страха как перед революционерами, так и перед великими державами Австрией и Пруссией; примером тому может служить Саксония-Веймар, которая из-за активности студенческих корпораций в Йенском университете стала мишенью Меттерниха и Фридриха Вильгельма III. Дело не ограничилось Карлсбадскими решениями. Как обычно в истории, один закон о подавлении повлек за собой другой: в 1824 году – “Закон о наказаниях” (“Союзное решение о наказаниях в целях поддержания и укрепления внутреннего спокойствия и порядка в Германии”, новое издание 1830 года); в том же духе в 1832 году “Шесть статей”, которые неделю спустя превратились в десять; в том же году запрещение петиций и акций протеста (“против принятых союзом в интересах внутреннего спокойствия и законного порядка союзных постановлений”); в 1834 году – “Шестьдесят статей”, которые представляли собой итоговый протокол Венских конференций министров (продолжавшихся с января до июня) и полностью содержались в тайне до 1843 года, хотя некоторые из этих статей, в частности, о юрисдикции союзного третейского суда и надзоре за университетами стали уже в том же году официальными союзными законами; в 1835 году – меры против союзов подмастерьев, запрет сочинений “Молодой Германии” (Генрих Гейне, Карл Гуцков, Генрих Лаубе и др.); в 1836 году – положение о наказании за государственную измену. Все вместе взятое: конгломерат законов, направленных против университетских свобод, свободы прессы, слова, собраний и объединений, – опустилось как свинцовая плита на всю общественную и, как следствие, политическую жизнь Германии. Разросшийся полицейский аппарат, цензура, бесчинства шпиков, напоминающие инквизицию следственные органы, “процессы демагогов” заполонили общественную жизнь. Германский союз превратился в своего рода центральное “руководство действиями” в борьбе против национально-демократических, либерально-конституционных движений, и временами казалось, что союзные государства низведены до уровня исполнительных органов; однако поскольку Австрия и Пруссия были сильнейшими и по-настоящему руководящими союзными государствами, можно сказать и наоборот: что они использовали весь союз как средство сохранения своего внутреннего и внешнего господства.

Однако историческая справедливость требует отметить следующее: несмотря на то, что концом политики “наказаний” стала революция 1848-1849 годов, которая означала вопиющее поражение “меттерниховской системы” и которая, пусть и потерпев поражение, принесла в германский политический климат глубокие изменения с большими последствиями, оба основных закона союза, Союзный акт и Венский Заключительный акт, положили начало конституционному процессу в Германии и Австрии. В них были даны гарантии прав личности (свобода вероисповедания, слова, совести, право на жизнь, свободу, собственность, свобода передвижения); регламентированы взаимоотношения отдельного гражданина и государства, представительства и правительства, германских государств друг с другом; мы находим здесь правовые положения, которые могли послужить не только правительствам против своих народов, но и народам против своих правительств, как показал пример Брауншвейга. Хотя конституционное развитие после 1819 года постоянно сокращалось, все же Меттерних никогда не допускал планов государственного переворота, в том числе и со стороны князей. Он не любил конституции, глубоко не доверял им, но выступал за их сохранение и корректное применение там, где они уже существовали. Он помог воспрепятствовать тому, чтобы его собственная страна – Австрия получила конституцию и сделал все для того, чтобы в конституциях и вопреки им обеспечить прерогативы короны, превосходство исполнительной власти, но в то же время он отклонял, даже отбрасывал все акты одностороннего нарушения конституции или “государственный переворот сверху”. Он желал спокойствия и господства права, а не произвола; незаконных действий законных правителей, как, например, герцога Карла Брауншвейгского, он терпеть не собирался. Направленные против свободы законодательные меры в союзе и государствах он считал правовыми в соответствии со своим пониманием права, государства и свободы. Хотя на многочисленных процессах о преследовании демагогов и о государственной измене, особенно после нападения на стражу во Франкфурте, было вынесено много приговоров о лишении свободы, даже о смертной казни, ни один из них не был приведен в исполнение; никто за свои политические деяния не сидел пожизненно за решеткой; через несколько лет была объявлена амнистия. Это не оправдывает дух и практику несвободы, но ее методы по сравнению с XX веком выглядят сравнительно мягкими Меттерних считал самого себя “лекарем революций”, лекарем, который никогда не преступал рамок “врачебного искусства” и прекрасно умел его отличать от практики палача; лекарем, который предпочитал терапевтические методы хирургическим и несомненно искренне считал, что заботится о здоровье пациента, о котором тот не имеет никакого понятия и в глубине души понимает тщетность своего лечения. Он писал:

"Прежнее общество находится в упадке. Ничто не находится в покое… Общество достигло своего зенита. При таких обстоятельствах идти вперед означает спускаться вниз. Такие периоды кажутся современникам долгими, но что значат два-три столетия в анналах истории?"

КАНЦЛЕР ДОМА, ДВОРА И ГОСУДАРСТВА

В 1813 году Меттерних был возведен в звание неограниченного австрийского князя; в 1816 году благодарный император, которому он помог сохранить трон и страну, подарил ему Иоганнисберг, замок в Рейнгау, а в 1821 году назначил его канцлером дома, двора и государства, чтобы тем самым подтвердить выдающееся положение уже почти 50-летнего Меттерниха, который в течение двенадцати лет определял политический курс Австрии. Первые ассоциации, которые возникают при имени “Меттерних”, – это “Венский конгресс”, “дамский герой”, “премьер-министр Европы”, “консерватизм во плоти”. Если попытаться дифференцировать подобные общие представления, то выявляется их общая основа, которая называется “Австрия”. Это проявляется и в формальностях, которые являются выражением конкретной исторической ситуации: новый порядок Европы и Германии был заложен в Вене; конгресс, который привел к использованию системы Священного союза в качестве системы интервенции, проходил в Австрии; начало периода реакций в Германии навсегда связано с прекрасным богемским курортом Карлсбадом, а Венские конференции министров и Венский протокол считаются воплощением и высшей точкой подавления свободы. Это не случайно: хотя этого курса придерживались все германские государства, а Пруссия была впереди всех, все же в сознании современников Австрийская империя осталась символом реакции. Австрия означала застой, неподвижность и неизменность как принцип существования, и Меттерних был его воплощением.

И действительно: фундаментом, на который опирался Меттерних, была Австрия – как государственное образование и как жизненное и культурное пространство в широком смысле слова. Меттерниха нельзя понять, не понимая Австрию, Австрию же нельзя принять, если не воспринимать ее как некий европейский космос. А для этого необходимо отказаться от малогерманской национальной педантичной прозы и от модно-прогрессистского всезнайства. Дунайская монархия была особым случаем в истории: начальный процесс, подъем одаренного, энергичного в биологическом смысле дворянского рода над жизненными и служебными обстоятельствами до уровня сильнейших, до той позиции силы, с которой при благоприятных условиях удается “большой прыжок” наверх, еще не является чем-то исключительным – подобный период Габсбурги разделяют почти со всеми династиями. Однако от всех остальных их отличает своего рода “коллективная сила клана”, сочетание духа приобретательства и власти с жизненной силой и удачей, которое в Европе было единственным в своем роде и которое я, как бы несовременно это ни звучало, назову историческим предназначением. С избрания королем графа Рудольфа Габсбургского в 1273 году начался путь, который, несмотря на тяжелые удары судьбы в XIV и XV веках, в конце концов превратил первоначально алеманский дворянский род в “благородный древний род”, династию, которая, опираясь на свои наследственные австрийские владения, с 1438 по 1806 годы (с перерывом в три года, 1742-1745) носила корону германских королей и римских императоров, в 1516-1700 годах – корону Испании, мировой державы, в 1526-1918 годах – венгерскую корону Стефана и в 1814-1918 годах – корону Австрийской империи. Даже если рассматривать только австрийскую линию дома, то следует признать ее чем-то исключительным, даже единственным в своем роде. Габсбурги придали государственную форму не одной нации, как Валуа и Бурбоны во Франции или Романовы в России; они не были и в дурном, и в хорошем, и в триумфе, и в падении представителями своего народа как Тюдоры и Стюарты в Англии; они также не сплотили территории в единое государство как Гогенцоллерны свою Пруссию. Они совершили и меньше, и больше: с помощью заключения браков, наследования, договоров (а в редких случаях с помощью войн) они создали такой конгломерат стран и корон, который стал “империей” не благодаря конституции, или одной нации как основе, или языку, а только благодаря общей династии. Герцогства Австрия и Штейермарк, в которых она господствовала после победы короля Рудольфа над Оттокаром Богемским в 1278 году, образовали точку кристаллизации, вокруг которой собирались в течение столетий владения и королевства и стали в конце концов тем, что мы называем “габсбургское государство”. Удивляет прочность династии, несмотря на все “братские раздоры в доме Габсбургов”, удивляет ее непрерывность, которую не смогло нарушить даже прекращение в 1740 году мужской линии (тут же был “интегрирован” Лотарингский дом); но более всего удивительна ее государствообразующая и государствосохраняющая сила. Под скипетром Габсбургов было объединено более дюжины народов, корон, владений самого различного государственно-правового положения; на Верхнем и Нижнем Рейне, в альпийских странах, в Италии и на Балканах. Границы империи менялись, передвигались. Одни области исчезали, другие появлялись. Только Вена, только династия “император” оставались неподвижным полюсом. Империя двуглавого орла не была конфедерацией – по крайней мере во времена Меттерниха, до “соглашения” с Венгрией 1867 года, – не была союзом государств (хотя подобные попытки были и при Иосифе II, и в неоабсолютистскую эпоху Франца Иосифа после 1849 года). Это был перенесенный в новое время вариант средневекового государства: император и король объединял в своей персоне части государства в единое целое, местное дворянство сохраняло по отношению к нему верность и лояльность, составляя значительную часть офицерского корпуса, высшего чиновничества, дипломатов и высшего клира. Будучи органически сложившимся образованием, которое основывалось на традиционных связях, совместном опыте, на сознании общности, сформировавшемся вследствие долгой общей исторической судьбы, Австро-Венгерская монархия была насквозь искусственной, но в то же время восприимчивой конструкцией. Внутриполитическая структура, взаимоотношения стран между собой и с Веной, почти неразрывное смешение областей, управляемых из центра, полуавтономных и автономных, единство армии, финансов, внешней политики, различия во внутреннем управлении, в языках, в социальном и культурном уровне, короче: многообразие в единстве и единство в многообразии сделали дунайскую монархию одним из самых высокоразвитых государственных образований в истории человечества, по сравнению с которым централизованные национальные государства XIX века кажутся просто примитивными. Одним из самых больших и продолжительных исторических обманов нашего столь богатого на подобные обманы времени является ложь о том, что габсбургская империя была закостенелой, курьезной тюрьмой народов, подвергавшей их феодальному угнетению. Правдой же является как раз противоположное: она обладала большой внутренней гибкостью, была способна и готова к перестройке; цель создать нечто вроде “Великой Швейцарии” не казалась утопической, но была недостижима из-за националистического ослепления народов империи и внешних врагов; это был дом, в котором жили в безопасности как раз малые народы, которые своими силами не смогли бы обеспечить себе безопасность и свободное развитие. Когда победители в 1918 году разрушили этот дом и отпустили его обитателей, которые в слепом заблуждении кричали при этом о “свободе”, в самостоятельную государственность, они тем самым вытолкнули их из уравновешенного, способного к развитию и устоявшегося сосуществования в шовинистически-националистическое расчленение страны на малые государства, которое обязательно должно было закончиться порабощением.

11
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru