Пользовательский поиск

Книга Эта милая Людмила. Содержание - ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ ГЛАВА Дылды

Кол-во голосов: 0

— А кто ж я, по-твоему, — сразу разозлившись, пропищал Пантя, — козёл, что ли? Или лягушка?

— Я оценила ваш юмор. Но ведь люди так не прыгают ни с того ни с сего, дяденька.

— Какой я тебе дяденька?! — Пантя вскочил на ноги и увидел, что перед ним стоит вовсе не тётенька, а длиннющая, чуть ли не с него ростом девочка с голубыми волосами, за которой он вчера подглядывал целый день. — Да и ты тоже не тётенька… Ну, чего стоишь? Чего тебе от мене надо?

— Мне от тебя ничего не надо, — грустно ответила девочка. — А что ты так рано в лесу делал? Ведь сейчас, — она взглянула на маленькие ручные часики, — всего-навсего половина седьмого. Многие люди ещё спят.

— Деньги у тебе есть? — вдруг неожиданно даже для самого себя спросил Пантя.

— Немного есть. А что?

— Сколько?

— Рубль с мелочью.

— Давай! — И Пантя протянул свои длиннющие ручища ладонями вверх. — Ну!

— А почему, собственно, я должна отдавать тебе деньги? — удивилась девочка. — Они мне самой могут пригодиться. А тебе для чего деньги нужны? — живо поинтересовалась она. — Да и вообще, прежде чем просить взаймы, надо хотя бы познакомиться. Тебя как зовут?

— Мене зовут Пантя. А ты деньги скорей давай. Некогда мене с тобой тут…

— Так ты и есть тот самый злостный хулиган? — поразилась девочка. — Мне о тебе рассказывали. Меня зовут Голгофа, но ты можешь называть меня Цаплей. Я не обижусь.

— Деньги, деньги, деньги, Цапля, давай!

Голгофа внимательно посмотрела на Пантю и задумчиво ответила:

— Я бы могла отдать тебе деньги. Только помоги мне куда-нибудь спрятаться.

— Это как? Куда спрятаться? Зачем?

— Да хоть куда, но только чтобы никто не знал, где я, хотя бы до вечера. Понимаешь?

— Не, — признался Пантя. — Ты деньги мене скорей давай… А почему ты мене не боишься? — пропищал он обиженно и угрожающе, хотя и пискляво, добавил: — Ведь я могу тебе ухи оторвать. И нос.

— Не болтай глупостей, — отмахнулась Голгофа. — Не такой же ты дурак, чтобы драться с девочкой. Отдам я тебе деньги, только посоветуй мне, пожалуйста, где спрятаться хотя бы до вечера. Понимаешь, меня ищет мой па-па. А нам надо идти в многодневный поход. И если папа меня найдёт, ни в какой поход я не пойду. И жизни мне никакой от папы не будет.

Панте надо было всё это осмыслить, и Голгофа терпеливо ждала, но уж больно долго он соображал, и она спросила недовольно:

— Сколько можно ждать?

А Пантя в это время думал вовсе не о том, куда спрятать эту длинноногую Цаплю в брюках и с голубыми волосами. В его непропорционально маленькой голове возникли, если так можно выразиться, вчерашние мысли, а сердце точно так же, как вчера, сильно забилось. В нём появилась, неизвестно откуда, совсем-пресовсем махонькая надежда, что и сегодня жить будет интересно.

— Айда! — решительно предложил он, быстро зашагал по полю к лесу, а Голгофа, ни о чем не спросив, подхватила свою большую сумку и направилась следом.

Мне, уважаемые читатели, долгое время поведение Голгофы в данном эпизоде было не очень понятно. Действительно, почему она не испугалась Панти? Почему она решила уйти от всех, ни с кем не посоветовавшись, и спрятаться от всех?

Но постепенно мне удалось найти объяснение её поведению.

Всю жизнь Голгофа, начиная с пеленочного возраста и по сей день, была окружена таким неуёмным, беспрерывным, сверхпредельным вниманием, что не обладала никакой, самой маломальской самостоятельностью. Родители и бабушка почти ни на минуту не оставляли её одну. Голгофа была нормальной, здоровой, умной девочкой, а с ней обращались как с больной и, простите, бестолковой, которая будто бы без них ни на что не способна. Взрослые называют это заботой о ребенке, на самом же деле это обыкновенное ОКУКЛИВАНИЕ, то есть воспитание из нормального ребенка живой говорящей куклы.

Однако Голгофа такой вот живой говорящей куклой вырасти не хотела. Она ведь училась в школе, она ведь читала книги, она ведь хоть с бабушкой, да ходила в кино, смотрела телевизор, слушала радио и знала, что жить можно в сто с лишним раз интереснее, чем живёт она.

И мечтала Голгофа не о кукольном существовании, а о настоящей жизни, и уже во втором классе поняла, что голова дана девочке не для того, чтобы на ней несколько раз в день менять банты, а чтобы она, голова, думала как можно больше.

Родители и бабушка имели возможность и право не разрешать несчастной девочке самой размешивать чай ложечкой или самостоятельно отрезать кусок хлеба, но Голгофа мечтала о том, что наступят дни, когда она без посторонней помощи разогреет суп, нальёт его САМА в тарелку, САМА достанет ложку, отрежет кусок хлеба и поест! А потом — скорей бы добиться этого! — она и тарелку, и ложку САМА вымоет.

В глубине души Голгофа давно уже была полна решимости при первой же возможности доказать родителям и бабушке, что в ОКУКЛИВАНИИ она не нуждается, что давно уже пора ей помогать родителям и бабушке, а не сидеть, как говорится, у них на шеях.

И ей давно надоело, что в классе её жалеют. Ей было легче и необиднее, когда над ней смеялись.

Так что ко времени знакомства Голгофы с этой милой Людмилой и Геркой она была достаточно готова доказать, что способна быть сильным, смелым, выносливым, трудолюбивым, самостоятельным человеком.

Ко всему вышесказанному, уважаемые читатели, мне остается добавить лишь одно. ОКУКЛИВАЯ Голгофу, родители и бабушка совершенно не придавали значения тому, что своим поведением они её ещё и ОЧЕЛОВЕЧИВАЛИ, то есть подавали примеры доброты, заботливости, трудолюбия: ведь сами-то они были заняты всё время! И Голгофа не могла не замечать этого, и это не могло не произвести на неё впечатления.

Короче говоря, девочка была готова на всё, чтобы стать нормальным человеком.

И сейчас, следуя за торопливо шагавшим Пантей, она весело думала о том, как здорово она всё замыслила! САМА! Теперь никто не виноват в её поведении! Только она одна!

Это Голгофа сообразила вчера ночью на сеновале перед сном. Ей было страшновато, даже — страшно, временами — очень жутко. Кругом — наитишайшая тишина, которой она не слышала ни разу в жизни, чудесно пахнет свежим сеном, но в голове тягучая, тяжелая мысль: завтра меня заберут домой и…

И проснулась Голгофа, поверьте мне, уважаемые читатели, совершенно другим человеком. Дома-то ей, честно говоря, просыпаться не хотелось. А тут она, взглянув на часики — всего около шести, — быстренько слезла с сеновала и сразу направилась к окраине посёлка.

Точного, продуманного плана действий у неё не было. Ей было важно спрятаться так, чтобы никто её не нашёл, а вдохновляло Голгофу то, что теперь никому не придётся врать из-за неё и отвечать за неё! Приедет папа, поищет-поищет-поищет дочку, уедет, а завтра она спокойненько отправится в многодневный поход. И попадёт за это только ей!

Около опушки леса Пантя остановился, оглянулся на Голгофу, задумчиво почесал затылок и спросил:

— Спрятать тебе? А дале что?

— Ничего. Хотя, впрочем, нет! — Она оживилась и заговорила весело и торопливо: — Лучше, конечно, Пантя, если ты мне поможешь! Сейчас, сейчас всё объясню! Понимаешь, за мной приедет папа, будет меня искать. Вот когда он уедет обратно, ты мне об этом и сообщишь! Согласен? Я тебе буду очень, очень, очень благодарна!

— Отец тебе ищет? — сочувственно спросил Пантя. — На машине он гоняет?

— Да, да, на жёлтенькой. Только не гоняет, а очень осторожно ездит.

— А чего он тебе ищет?

— Не «тебе», а «тебя» надо говорить, — поправила Голгофа. — У нас сложнейшие отношения в семье. Он мне не разрешает…

— Айда! — коротко бросил Пантя и шагнул в чащу леса. — Тут недалеко.

Увидев шалашик, Голгофа восторженно завизжала, нагнулась, заглянула внутрь и ещё более восторженно крикнула:

— Прелесть, прелесть какая!

— Если пить захочешь, вон там речка, — сказал довольный Пантя. — А тут у мене банка есть.

— Как я тебе благодарна! Ах, как я тебе благодарна! Если бы ты знал, милый Пантя, как я счастлива! — прижав руки к груди, Голгофа с умилением смотрела на него. — Ты же просто спас меня!

42
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru