Пользовательский поиск

Книга Собачий бог. Содержание - Опричное сельцо в Низовских землях. 7079 год

Кол-во голосов: 0

Тимофей вытаращил глаза. А потом тоненько засмеялся. И смеялся, пока не закашлялся, – да так, что кровать под ним зазвенела.

Сел, свесил ноги в дырявых носках на пол.

– Ты не сердись! – сказал он. – Мне это лекарство докторша в зад колола, когда я кашлял сильно. Простудился по осени, на рыбалке. Хорошее лекарство, но простое очень. А мне нужно другое. «Импортное» – так называется. Слыхал?

Степка слушал недоверчиво. Переминался с ноги на ногу.

– И про тунгусов – это всё сказки. Мой дед еще в утэне жил, в чуме, значит. А отец уже в избе родился, грамоте выучился, в леспромхозе работал.

Степка молчал. Соображал – верить ли, нет.

– Лекарство твое пенициллин называется. От разных болезней помогает, от ран особенно. И придумали его давным-давно, когда тебя и на свете не было. Сейчас другие лекарства придумали, лучше. Не сердись! Садись за стол. Говори.

Степка сел на стул с гнутыми ножками. Тарзану велел сидеть у дверей. Но говорить не торопился. Как-то не очень хотелось такому городскому тунгусу про путь духов рассказывать.

Тимофей между тем тоже подсел к столу, включил электрочайник, поставил на стол стаканы в подстаканниках, сахарницу, и тарелку с плюшками – из школьной столовой.

Налил чаю и сказал:

– Про тунгусов много чего врали. Но и правда была. Мои предки могли от летящей стрелы увернуться. На сук запрыгнуть, выше головы. Могли даже под снегом пробираться – подкрадываться или от погони уходить. Знаешь, как тунгусов русские ученые люди называли? Индейцами Сибири… Теперь, конечно, всё не то. В далеких стойбищах оленеводы, может, еще и учат ребятишек бороться и на деревянных саблях сражаться. А в поселках кто про это помнит? Тунгус оленем силен. А я оленей не держу.

– Значит, не поможешь ты мне, – сделал вывод Степка и выпил сразу весь стакан, до дна.

– А почему не помочь хорошему человеку? Ты расскажи, – подумаем вместе.

И Степка рассказал.

Тимофей подозвал Тарзана. Тарзан послушался – подошел.

– Это правда, что пес не простой, – сказал Тимофей. – Хотя, по-моему, собаки все непростые. Может, и вправду нечистую силу чуют? Нюх у них, уши, – разве с человеческими сравнишь? А насчет пошаманить… Извини, брат Степка. Я ломболона отродясь в руках не держал. Видел только раз, в детстве, как дед камлает. Напугал меня тогда до смерти.

– Не поможешь, значит, – огорченно повторил Степка, выпивая второй стакан чаю.

Тимофей аккуратно отставил стакан и серьезно сказал:

– Отчего же не помогу? Помогу. Твоего пса надо в город вернуть. Туда, откуда он пришел. Его, видно, плохие люди вывезли, чтоб он им не помешал. Значит, если пес твой в город не вернется, хорошему человеку худо будет. Понял?

Степка мало что понял, но все-таки решил уточнить:

– А как его в город вернуть? Далеко, однако.

– Ты вот что. Ты беги к вертолетчикам. Как раз сегодня рейс будет в город. Прямо к летчику подходи, не бойся. Он мой знакомый, его Константином зовут. Костькой. Он почту возит, больных, если надо. Так что собаку им прихватить не сложно. Попроси, скажи, что собаку там встретят.

– А кто встретит? – удивился Степка.

– Никто не встретит. Пес сам дорогу домой найдет. Ты скажи, главное, – встретят, мол, не беспокойтесь. Пес смирный, мешать не будет.

– Как такое скажу? Врать надо! А не умею, однако.

– Тьфу ты! – сказал Тимофей. – Вот лесной человек! А еще меня зверем обозвал. Ты соври для пользы дела! Чтобы они собаку прихватили. И всё. Понял?

– Понял, – сказал Степка и крепко сжал зубы, сморщил лоб. – Когда вертолет полетит, однако?..

Спустя два часа на вертолетной площадке поселка появился странный человек: на подбитых мехом лыжах, в унтах, с рюкзаком за плечами и с большущей собакой, хромавшей на две лапы.

Вертолетчик сидел в кабине, когда снизу послышался голос:

– Коська!

Вертолетчик удивленно глянул вниз, приоткрыл окно.

– Коська! – повторил черный, словно от копоти, старый остяк.

– Чего-о? – с ноткой презрения спросил летчик.

– Свези собаку в Томск!

Летчик поглядел на старика, на собаку. Покрутил пальцем у виска.

– Ты чего, дед, спирта нанюхался?

Старик не слышал – внутри страшной железной машины уже что-то шумело, гудело, вибрировало. Видно, томилась душа вертолета в железном зеленом корпусе.

– Собаку в Томск надо! Свези! Её там в ерапорту встретят!

– Чего-о??

– Собаку, говорю…

– Какую собаку? Сдурел?

– Вот эту! Хорошая собака! Она городская. Ей, слышь, в город надо, а то хорошему человеку худо будет!

Летчик понял, что дед так просто не отстанет. Слегка высунулся наружу:

– Ты что! Я собак не вожу! Да и лечу я не в Томск, а в Колпашево!

– Дак и ладно! – обрадовался старик. – Ты его в Колпашеве на другой винтолет посади!

– Ну, дед, ты даешь… Мы тебе чего, собачья соцзащита?

Степка, однако, еще не понимал, что попытка его потерпела полный крах. Он сделал хитрые глаза. Оглянулся по сторонам, понизил голос:

– Нельму дам! Муксуна! Осетра!

Летчик покачал головой.

– Соболя дам! – выкрикнул Степка. – Продашь на базаре – богатым станешь! Два соболя дам! Нарочно взял с собой из дому, – а не хотел. Потом подумал: вдруг, мол, Коську встречу. Надо взять!

От такой наглости летчик слегка опешил. Потом засмеялся.

– Двери видишь? Там, где лесенка? Иди туда. И собаку свою тащи… Она не бешеная случайно? А то сейчас в городе, говорят, какие-то бешеные появились… Да ты, лесной человек, в городе давно был? Ну, понятно…

В дверях грузового отсека стоял хмурый летун. Он сказал:

– Давай её сюда. Сам-то летишь, нет?

– Я? – испугался Степка. – Что ты, что ты! Собака одна дорогу найдёт. У-умная!

– Ну, как скажешь…

Тарзан не сразу пошел в вертолет, – поупирался. Степка толкал его сзади, летун тащил за ошейник.

– Привяжу его здесь, к поручню. Кормить не буду, учти!

– А и не надо кормить! Так долетит! Он выносливый!

Летун кивнул и стал закрывать дверь.

Степка спохватился:

– А соболей? Соболей-то?

Дверь захлопнулась.

Опричное сельцо в Низовских землях. 7079 год

Генрих Штаден хотел переименовать сельцо, данное ему царем за службу. Но никак не мог придумать название. Больше всего ему нравился «Штаденштадт». Или, в крайнем случае, «Штадендорф». Но глянь в слюдяное окно – какой там «штадт»! На «дорф» – и то не тянет.

Штаден видел слишком много в этой варварской стране. Так много, что глаза его устали. И устала душа.

Он видел убитых монахов – черное от ряс и клобуков поле перед разграбленным монастырем. «Озорство», – думал тогда Штаден.

Он видел убитых, разбросанных вдоль дорог мертвых. Вокруг них бродило воронье, обожравшееся человечины. Вороны так раздулись, что даже не могли улететь – хоть топчи их копытами.

Он видел, как вешали пленных поляков с семьями. Не жалели веревок даже на малолетних детей. Дети устали плакать, и не плакали, – плакали матери, истерзанные, с разбитыми лицами.

Он видел, как опричники, проезжая по улицам, где уже некого было грабить, и нечего взять из домов, секли саблями ворота – за то, что изрезаны красиво; ставни – за расписных петухов. Заборы – за резные сердечки поверху.

А великий князь в Новагороде заставил посадских девок раздеться донага и велел погнать их пиками в Волхов. Пущай, мол, купаются. Но люди с баграми, на мосту и на лодках, хватали крючьями девичьи косы, наматывали на багры, и опускали под воду.

Сын великого князя хохотал.

Но самое страшное, что видел Штаден – когда у матерей отнимали грудных младенцев и разбивали им головы, а матерей заставляли кормить щенков царской псарни.

Когда-то, еще на родине, Штаден слышал, что в древности у склавен был такой обычай. Но после принятия ортодоксальной веры, попы запретили это варварство. И вот оказалось, что обычай остался. И сам богомольный царь поощряет его.

28
© 2012-2016 Электронная библиотека booklot.ru